— С-стой! Залога! : Налаженно работающий своеобразный конвейер: эти подавальщики снопов, эти соломотрясы, эти разделыватели вороха, эти возчики соломы — всего человек пятнадцать или двадцать, — все это разом останавливается, и вселенская тишина мгновенно заливает голубоватой полдневной волной крохотный пыльный островок гудения, треска и грохота. Залогой называется не время отдыха, а, напротив, период работы. И если Андрей Павлович крикнул «залога», — значит, кончилась залога, и теперь наступил перерыв. Молотильщики выходят из сарая на волю, просмаркиваются, прокашливаются, пьют воду, едят кислые, недоспелые яблочки, располагаются в холодке. Мужики сворачивают прямые толстые цигарки из свежего самосада, дым которого остро и крепко пахнет жженым копытом. Лошадям дают овса, повесив на лошадиные морды торбы из мешкобины. Под крышей сарая, на снопах (сарай доверху набит снопами), нет-нет и послышатся девичий визг и хихиканье. Наверно, Митюшка Бакланихин забрался к отдыхающим девушкам, да и щекочет теперь какую-нибудь из них. Залога бывает только на молотьбе, а на других работах— мечут ли стога, убирают ли сено, копают ли картошку — перекур и есть перекур, а никаких залог нету. Вообще же все колхозные летние работы в нашем селе велись в три упо- водка. Первый уповодок — с четырех часов утра до восьми (с восьми до девяти завтрак), второй уповодок — с девяти до часу дня (с часу до четырех обед); третий уповодок — с четырех до десяти вечера, то есть до тех пор, пока не начнет темнеть. Длина перекура на молотьбе зависела тоже от машиниста, от Андрея Павловича. Ни бригадир, ни сам председатель никогда не вмешивались в его дела. Бывали такие перекуры, что лежишь- лежишь в холодке, глядишь, уж и слюнка выльется на подложенную под щеку ладонь и сладкий туман успеет распространиться по всему телу. Но тут послышится властный окрик: «Д-да- вай!» — вслед за которым начнет энергично кричать погонялыцик; снова раскрутится светлый барабан с кривыми светлыми зубьями. Валька Грубов однажды глядел-глядел сверху, со снопов, в ветряное горло молотилки и вдруг говорит: — А что, если бы туда железяку сунуть, шкворень или подкову, а?.. Вот бы интересно было! Спрятать ее поглубже в какой-нибудь сноп... Мы тут же и забыли, про что говорил Валька Грубов. Но через два дня, в самый разгар молотьбы, вдруг раздался громкий, похожий на выстрел удар, и кто-то молотками начал стучать изнутри по обшивке молотилки, пытаясь вы- рбаться на свободу, разрушить, разорвать стены своей тюрьмы. Одновременно раздались скрежетание, визг, что-то со свистом полетело из молотилки, люди попадали на землю, а Андрей Павлович закричал не своим голосом: — Стой! Когда остановился привод, а потом и тяжелый, сильно раскрутившийся маховик, а потом и барабан проступил из серой, неразборчивой прозрачности, все сбежались к молотилке. Андрей Павлович стоял бледный (сквозь черную пыль проступила бледность на его лице), правая рука опущена, как плеть. Она оканчивалась уже не пятью обыкновенными его, желтыми от махорки пальцами, а некой красной мочалкой, с которой на глянцевитую утоптанность земляного пола струйкой стекала кровь. Хорошо еще, что вскользь ударили острые зубья! Андрей Павлович, должно быть, увидел все- таки, как что-то сверкнуло в снопе* и хотел схватить вовремя, но это было движение непроизвольное, не проконтролированное разумом... У барабана оказались погнутыми многие планки, выбиты многие зубья. Подкову саму тоже исковеркало и измяло. Молотьба остановилась надолго. ... ...А однажды, не помню в котором году, колхозу дали распоряжение: в молотильный сарай снопов не возить, ставить оденья на полях. Приедет «сложка», то есть, значит, сложная машина, и все обмолотит сама. Когда пришло время, трактор к оденью действительно притащил некое длинное высокое сооружение с множеством больших и маленьких колесиков и ремней, соединяющих эти колесики. Все село пришло посмотреть на диковинку. Машинист (не Андрей Павлович, хотя у него зажила рука, а другой, приезжий, эмтээсовский машинист) расставил людей, рассказал, кому что делать. Затарахтел трактор, все колесики завертелись, ремни забегали, и «сложка» загремела, заработала. Два человека вилами едва успевали ' бросать пшеницу в ее ненасытную пасть, и не нужно было ни разделывать ворох, ни трясти солому, ни веять, а только подставлять да завязывать мешки. То, что маленькой красной молотилке нашего села хватило бы на неделю, было проглочено «сложной» за один день. А теперь уж и «сложен» не видно на полях вокруг села. Ни этих серпов,, ни поясков из соломы, ни крестцов, по двадцати одному снопу в крестце, ни этих укладываний снопов на телегу, ни этих приводов, вращаемых лошадьми... Просто выходят на поля комбайны (их пять в нашем колхозе) и за несколько дней делают все то, что называлось непридуманным, но где-то в глубине России, в глубине народа рожденным словом «страда». Около иных сараев и до сих пор еще, полу- затянутые землею, виднеются большие шестерни. Теперешние мальчишки поди уж и не знают,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4