Ну, могу я ему объяснить, что в розвальнях не тряско?! Но как я расскажу ему про долгую зимнюю дорогу, про настроение зимней дороги, про светлую печаль и щемящую радость ее? Как я ему расскажу про нее, если надо сначала объяснять, тряско или не тряско в розвальнях? Но я уж чувствую, что предисловие получилось слишком тяжеловесным для того незатейливого, что я хотел рассказать в этой главе. Детство бегало босиком. Не то чтобы вовсе не во что было обуть ноги, но считалось само собой понятным, что летом нужно ходить босиком. Да и какая обувь могла бы выдержать ту нагрузку, которая на нее пришлась бы! Только одни подметки на свете, а именно те, с которыми родились, выдерживали в конце концов. И то иногда влезет в ногу, пропоров толстую, огрубевшую кожу, сантиметра три-четыре ржавого (в красных бугорках ржавчины) толстого кривого гвоздя, и потечет из черной, как земля, ноги алая густая кровища. Почему-то особенно густая кровь текла из ноги, не как из носу или еще откуда. Обмоют подошву теплой водичкой — сразу из-под черноты проступает желтая твердая кожа, — завяжут как следует, и будешь несколько дней прыгать на одной ноге, а на другую ногу лишь приступать на пятку или на пальчики. Ходить по самой колючей стерне, по самой низкой кошенине и по .самому острому щебню, лазить по самым ветхим, с задранными углами железным крышам, а также по сучковатым высоким деревьям, целыми днями мокнуть в пруду или речке, находиться в течение большого времени обмазанными илом или грязью — все могли ребячьи ноги. Правда, случались неприятности. Огрубеет, потрескается кожа, образуется множество ранок, как все равно курица исклевала ноги. Наверно, поэтому и называлось это «цыпки». Ляжешь спать, вымыв ноги в теплой зеленой прудовой воде, и вдруг защиплет, начнет разъедать и раздирать, и можешь тогда кататься или бросаться на стенку и орать благим матом — ничто не поможет. Поможет, как и всегда, всемогущая — нет на свете большей опоры и надежды — мать. Сейчас она возьмет чашку со сметаной — и блаженная прохлада ложится на горящие жестким огнем места, и смягчается жесткость, и замирает боль, и сон начинает тихо кружить, пока не накроет чем-то теплым и черным. Я не могу сказать, нравилось или нет ходить босиком, как сейчас не отвечу, нравится или нет ходить в башмаках. Это было естественно, мы не замечали этого. Но был день, когда все ощущалось первозданно. Давно растаял снег, обсохла и обогрелась земля в селе, а возле нашего дома (крыльцо выходит на север) лежит тонкий ледок, остатки высоченного зимнего сугроба. Поэтому, когда все мои 3 Зак. № 1125 друзья бегают по селу босиком, мать запрещала мне, ибо нужно преодолеть эту холодную ледяную полосу, квадрат черной тени посреди красноватого весеннего- солнца. В три прыжка я перескочил бы эту тень и вырвался на солнце, но вот не велят. — Мам, я живо перескочу! — Сиди уж крепче, на чем сидишь! Всю зиму обутый ходил, так разве можно сразу голыми ногами на лед? Ты что-то чудишь, надо исподволь, привыкнуть, а ты — эвона!.. Но я вижу, что она про себя раздумывает и размышляет: «Нись пустить его босиком, нись рано?» Знает она и то, что, убежав подальше, я все равно разуюсь, буду бегать, как все, да еще и забуду где-нибудь свои сапожонки, а их кто- нибудь подберет... — Ну беги, да смотри, если ноги будут зябнуть, сейчас приходи домой. Весенняя земля, прибитая, утрамбованная прошедшими на днях дождями, упруга. Она кажется мягкой и вроде бы мнется под ногой, но на ней не остается следа; она кажется теплой,, но все еще холодит отвыкшие за зиму босые ноги. Изнутри, из глубины прохолаживается верхний нагретый слой. Бегом пронесешься вдоль всего села, потом в обратную сторону, потом вокруг ограды и все никак не остановишься, такая легкость и свобода обуяют в первое время. Точь-в- точь как и телят и коров, когда придет день первого выгона. Кстати, события эти — важнейшее событие в жизни мальчика и важнейшее событие в жизни целого села — часто совпадают по времени. Давно порядили пастуха, и коровы давно беспокоятся в хлевах, мычат, напирают грудью на прясла. Кормишко кончился — последнюю горсть сена растрясли, смешали с соломой и дали скотине, — и колхозники, изболевшись душой, ждут не дождутся выгона.. День этот — праздник, и то ли совпадение, то ли нарочно подбирают, но всегда он солнечный, теплый, красный. Пастухи сегодня — герои дня, главнее их нет в селе. И если важно выглядит и ступает по земле сам пастух, «старшой», с кнутом, свитым в кольца и надетым через плечо, с ореховой палкой, прочность которой выверена годами, то нечего говорить про подпаска! Вроде бы такой же мальчишка, как мы, но он-то хорошо понимает, какая пропасть, какая высота отделяет его от нас. И кнут у него не короче пастушьего и сапоги, пожалуй, не меньше... Между тем село наполняется громким блеянием овец, мычанием коров, криком возбужденных людей. — Держи, держи ее! — кричит, к примеру, Иван Митрич своей жене, упустившей корову. Корова у них «благая», она вырвалась у хозяйки .и теперь бегает, волоча за собой веревку, и не 13
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4