Московскийрабочий1959 ВладимирСолоухин ЖУРАВЛИХА
Несколько стихотворений в этой книге помечены датой «1946 год». Осенью этого года в Московском клубе литераторов был вечер, посвященный творчеству поэтов, поступивших в Литературный институт имени А. М. Горького. Писатели старшего поколения, многие из тех, кто совсем недавно сменил армейскую форму на штатский костюм, знакомились с новым литературным пополнением. Стихи молодых поэтов, чьи имена еще не были известны, выслушивались с вниманием и интересом. Но особенно горячий прием вызвало выступление русоволосого светлоглазого юноши, просто и напористо прочитавшего стихотворение «Дождь в степи». Строки ...О нет, то не каплі Стучатся упорно, То бьют о железо Спелые зерна. И мне в эту ночь До утра будут сниться Зерна пшеницы... Зерна пшеницы... слились с дождем аплодисментов. Своим жизнеутверждающим оптимизмом, любовью к щедрости и красоте родной земли, освобожденной от вражеского вторжения, стихотворение ответило чувствам и сокровенным помыслам слушателей. Многим запомнилось имя молодого автора — Владимир Солоухин.
Первые появившиеся в печати стихи В. Солоухина помогли определиться одной из основных тенденций советской лирики послевоенных лет. Земля, которую мы зовем Родиной, ее приметы, особенности ее природы были незыблемой основой многих и многих вдохновенных стихов, созданных русскими поэтами. Лирика Владимира Солоухина, несмотря на то, что живописность, красочность являются ее примечательными качествами, не может быть названа только пейзажной. Продолжая и развивая традиции поэзии Тютчева, Бунина,Есенина, талантливый советский поэт преодолел несвойственную нашему времени созерцательность, и его стихи о природе наполнились гражданским реалистическим содержанием. Если вам, читатель, близка и понятна красота ромашковых лугов, березовых перелесков, тропинок, убегающих в заросли диких яблонь, и залитых солнцем ржаных полей, есливы хотите побеседовать с людьми, охраняющими наши лесные богатства, заглянуть в окна далеких степных колхозов, провести вечер у костра с рыбаками — все это вы нейдете в книге. Автор не утомит вас длинными риторическими рассуждениями, его стихи конкретны и зримы. Январского леса сугробы, — Нетронутый снег голубой. Лежат партизанские тропы Под пышней его пеленой. Ушли из лесов партизаны К селеньям, пропахшим золой. Деревьев военные раны Давно затянуло смолой. Охотник зажжет самокрутку, Ледок ощипнет на усах. Торжественно, мирно и чутко В морозных российских лесах. Излечившиеся от ран деревья... Поэт говорит о них, как об участниках Великой Отечественной войны. Природа не является только фоном для субъективной лирики. Она — поэт нас в этом убеждает — неразделима с деяниями советских людей — ее защитников, идущих вперед, в завтрашний день. Не случайно один из разделов этой книги В. Солоухин озаглавил: «С лирической трибуньі». Поэт умело сочетает тонкие лири-
ческиэ наблюдения с публицистическим пафосом. В стихотворении «Земляки», где говорится о завоевании советским человеком космических пространств, о том, как «завтра» первые стратонавты воочию увидят особенности марсианских равнин, есть такие сі роки: ...и вспомнишь все -— земное неб«? Душистый мед и горький дым, И вкус и цвет земного хлеба, И цвет и звон земной воды. Весь путь, что был тобой исхожен, то, что в россыпях росы Ты проходил, не как прохожий, А как земли родимой сын... В какой-то степени этот —- в хорошем смысле «лирический патриотизм» — перекликается с есенинским четверостишьем: Но и тогда, Когда во всей планете Пройдет вражда племен, Исчезнет ложь и грусть,— Я буду воспевать Всем существом в поэте Шестую часть земли С названьем кратким «Русь». В. Солоухин не впадает в умилительный, благостный тон, Стихи звучат действительно «с трибуны», хотя она и перенесена фантазией поэта на... Марс. ...Стой, подожди! Одна на свете Земля, одетая в траву. Но вспоалним, все ль земные дети Друг друга братьями зовут... И ты неужто с сердцем чистым Воскликнешь в марсианской мгле: «Мол, где вы, где капиталисты, Родные братья по земле!» Нет, помни всех, кто цепи рабства Тебе всечасно берегли, И отрекись от их собратства Во имя Родины-земли!
В. Солоухин не стремится поучать. Он разговаривает с читателем, делится своим опытом, советует, а иногда и спорит. ...И если светел твой родник, Пусть он не так уж и велик, Ты у истоков родника Не вешай от людей замка. Душевной влаги не таи, Но глубже черпай и пои! И, сберегая жизни дни, Ты от себя не прогони Ни вдохновенья, ни любви, Но глубже черпай и живи! Разумеется, события соврелленности, героическая работа, стремление к новому и преодоление трудностей строителями коммунистического общества не могут вместиться в рамки самых совершенных стихов о природе. Изобразительные средства, которыми владеет Владимир Солоухин, значительно действенней и многообразней одного какого-либо избранного жанра. Поэма «Материнская слава», стихотворения «Максим Горький»,«Партийный билет», «Жителям земли», переводы, озаглавленные поэтом «Стихи друзей», помогут читателю уяснить, насколько легко и свободно В. Солоухин владеет приемами сюжетного и лиро-эпическо го с ти хо сл о ж е н и я. Публицистические темы приобретают самобытную художественную значимость. Поэт остается верен своей индивидуальной манере и в то же время достигает необходимой в этом жанре доходчивости. «...Хочу, чтобы каждый из людей стал человеком» — эти слова А. М. Горького берет В. Солоухин в качестве подзаголовка к стихам, где есть такие строки: ...И принял прохожий скиталец У бабы живое дитя. Хорошего много на свете . Под летней густой синевой. И вынес прохожий на ветер И поднял над миром его. А в мире светло и просторно, И буйное пламя _зари. Г , Ори, человек непокорный, На землю пришедший, ори!
Смеялся, как сыну родному, Гіо пояс в соленой воде, С безбрежной любовью к живоллу, С великою верой з людей... Прошли годы, и выпускник Литературного института имени А АЛ. Горького всем своим творчеством, теперь известным многим ссветскиАЛ читателям, все больше и больше оправдывает возлагавшиеся на него надежды. Невыдуманные герои стихов и прозы В. Солоухина, те, что встречали веселого русого собеседника-пешехсда на дорогах и тропинках колхозных полей и лугов, продолжают с ним разговор в этой книге. Это обращаясь к ним, поэт говорит: ...А вода-то веской не течет, а смеется. Ей предел не положен, и курс ей не дан. Каждый малый ручей до реки доберется, Где тяжелые льдины плывут в океан. И мне снилось тогда, — что ж поделаешь,— дети!— Мой корабль по волнам в океане летит. Я тогда научился толлу, что на свете Предстоят человеку большие пути. «Большие пути» в жизнь... Труд, дружба, любовь ведут по этим не абстрактным, а имеющим конкретные наименования путям, овеянным теплым ветром просторов нашей Родины, товарищей и сограждан талантливого русского поэта. Читая стихи В. Солоухина, мы не только разделяем с автором его мысли и ощущения, но и узнаем много нового и интересного об особенностях быта советских людей, о деталях их работы и профессионального мастерства. Поэт умеет рассказывать не только о себе и о том, что он видел, но и о том, что видят, о чем мечтают его современники, то есть мы с вами. Горький говорил: «Идите в жизнь». Получившая большую популярность книга В. Солоухина «Владимирские проселки», его очерки, опубликованные в сборниках «Золотое дно» и «За синими морями», были написаны поэтом на основании реальных впечатлений, полученных в корреспондентских поездках, путешествиях и «пеших хождениях». V Она — эта владимирская, суздальская, колхозная, фабричная, лесная и полевая земля — дала жизнь лирике поэта, родившегося в селе Алепине, на берегу реки Ворши, окончившего Владимир
ский механический техникум, до поступления в Литинститут — солдата Советской Армии. Владимир Солоухин — мастер лирики, которую мы называем «интимной» или «любовной». Вот отрывок из стихотворения «Доступно людям чувство красоты». Стихи говорят о том, что люди, смотря на возлюбленную поэта, вспомнят, увидят ...Теченье рек, что так же полноводны И так же никогда не истощимы, Как и земная радость материнства... Моря и степи, горы и долины... Красива ты земною красотой, Земля тобой, любидлая, красива. Человек, счастье «жителей земли», земли — где родился, вырос, возмужал автор этой книги — вот главное в творчестве талантливого советского поэта Владимира Солоухина. А. КОВАЛЕНКОВ.
РАЗРЫВ-ТРАВА
КОЛОДЕЦ Колодец вырьіт был давно. Все камнем выложено дно. А по бокам, пахуч и груб, Сработан плотниками сруб. Он сажен на семь в глубину И уже видится ко дну. А там, у дна, вода видна, Как салол ь густа, как сааол ь ч е р н а . Но спускаю я бадью, И слышен всплеск едва-едва, И ключевую воду пьют Со мной и солнце и трава. Вода нисколько не густа, Она, как стеклышко, чиста, Она нисколько не черна Ни здесь, в бадье, ни там, у дна, Я думал, как мне быть с душой С моей, не так уж и большой. Закрыть ли душу на замок, Чтоб я потом разумно мог За каплей каплю влагу брать 11
Из темных кладезных глубин И скупо влагу отдавать Чуть-чуть стихам, чуть-чуть любви? И чтоб меня такой секрет Сберег на сотню долгих лет. Колодец вырыт был давно. Все камнем выложено дно, Но сруб осыпался и сгнил И дно подернул вязкий ил. Крапива выросла вокруг, И самый вход заткал паук. Сломав жилище паука, Трухлявый сруб задев слегка, Я опустил бадью туда, Где тускло брезжила вода, И зачерпнул — и был не рад: Какой-то тлен, какой-то смрад. У старожила я спросил: «Зачем такой колодец сгнил?» — «А как не сгнить ему, сынок, Хоть ок и к месту и глубок, Да из него который год Уже не черпает народ. Он доброй влагою налит, Но жив, пока народ поит». И пенял я, что верен он, Великий жизненный закон: Кто доброй влагою налит, Тот жив, пока народ поит. И если светел твой родник, Пусть он не так уж и велик,
Ты у и с т о к о е родника Не вешай от людей замка. Душевной влаги не таи, Но глубже черпай и пои! И, сберегая жизни дни, Ты от себя не прогони Ни вдохновенья, ни любви, Но глубже черпай и живи! 1949
ДЕРЕВЬЯ У каждого дома Вдоль нашей деревни Раскинули ветви Большие деревья. Их деды сажали Своими руками Себе на утеху И внукам на память. Сажали, растили В родимом краю. Характеры дедов По ним узнаю. Вот этот путями Несложными шел: Воткнул под окном Неотесанный кол, И хочешь — не хочешь, Мила — не мила,
Но вот под окном Зашумела ветла. На вешнем ветру Разметалась ветла, С нее ни оглобли И ни помела. Другой похитрее, Он знал наперед: От липы и лапти, От липь! и мед. И пчелы летают, И мед собирают, И дети добром Старика поминают. А третий дубов Насадил по оврагу: Дубовые бочки Годятся под брагу. Высокая елка — Для тонкой слеги. Кленовые гвозди •— Тачать сапоги. Обрубок березы — На ложку к обеду... Про все разумели Премудрые деды.
Могучи деревья В родимом краю. Характеры дедов По ним узнаю. А мой по натуре Не лирик ли был, Что прочных дубов Никогда не садил. Под каждым окошком, У каждого тына Рябины, рябины, Рябины, рябины... В дожди октября И в дожди ноября Наш сад полыхает, Как в мае заря! 1956
ХЛЕБ Запомнил я минуту ту Из детства озорного. Вдруг скучно сделалось во рту От хлеба аржаного. И бросил наземь я кусок От дедушки украдкой, И наступил я на кусок Босой чумазой пяткой. И вдруг, едва лишь наступил, Зарылся носом в пыль я. А раньше дед меня не бил И вообще не били. Но он снимает поясок, Крученую веревку, За мой нестриженый висок Меня хватает ловко. Его трясется борода, И в гневе и в обиде, А в чем обида, я тогда, Признаться, и не видел. А было так, что дед вставал До солнышка задолго. Пласты отваливал отвал, Была рубаха волглой. 2 в. Солоухин 17
Двужильна лошадь, да и ту Качало, как шальную. Но было деду вмоготу Корежить ширь земную. Дымилась дедова спина, Дымок на солнце таял. Так шел он, пригоршни зерна Вокруг себя кидая. И то он помнил хорошо, Как в поле, на колени Вставал и малый и большой Под жалостное пенье: «Дож-ж-а-а!» — и в маревую муть Протягивали руки. Еще теперь объемлет жуть, Как вспомнишь эти звуки. Но вот поспел он, урожай, Опять берись за дело. Была рубаха — выжимай, Приклеивалась к телу. Лучами в деда бил восток Над пажитью горевшей. А он стоял, почти как бог, Зерно взрастить сумевший. Все помню я минуту ту Из детства озорного: Вдруг скучно сделалось во рту От хлеба аржаного. Я растоптал. И весь как был Зарылся носом в пыль я... А раньше дед меня не бил, И вообще не били. 1956
ДОЖДЬ В СТЕПИ С жадностью всосаны В травы и злаки Последние капельки Почвенной влаги. Полдень за полднем Проходят над степью, А влаге тянуться В горячие стебли. Ветер за ветром Туч не приносят, А ей не добраться До тощих колосьев. Горячее солнце Палит все упорней, В горячей пыли Задыхаются корни. Сохнут поля, Стонут поля, Ливнями бредит Сухая земля. Я проходил Этой выжженной степью,
Трогал руками Бескровные стебли. И были колючие Листья растений Рады моей Кратковременной тени. О, если б дождем Мне пролиться на жито, Я жизнь не считал бы Бесцельно прожитой! Дождем отсверкать Благодатным и плавным — Я гибель такую Не счел бы бесславной! Но стали бы плотью И кровью моей Тяжелые зерна Пшеничных полей! А ночью однажды Сквозь сон я услышу — Тяжелые капли Ударили в крьішу. О нет, то не капли Стучатся упорно, То бьют о железо Спелые зерна. И мне в эту ночь До утра будут сниться Зерна пшеницы.,. Зерна пшеницы... 1946
О СКВОРЦАХ Скоро кончится белая вьюга, Потекут голубые ручьи. Все скворечники в сторону юга Навострили оконца свои. В силу древних обычаев здешних, Мы жилища готовим певцам. За морями родные скворешни Обязательно снятся скворцам. Здесь родились, летать научились, Значит, родина ихняя здесь, — Воротились! Скворцы воротились! — Раздается мальчишечья весть. Можно галку убить и сороку, Но обычаи наши строги: Ни один сорванец босоногий На скворца не поднимет руки. Но однажды за крайним овином Наблюдал с удивлением я,
Как серьезный и взрослый мужчина Прямо в стаю пальнул из ружья. Вся окрестность ответила стоном... •— Сукин сын! Что ты делаешь тут? Он ответил спокойно: — А что нам, Все равно их принцессы сожрут. Ты-то молод, а мы, брат, бывали И видали таких молодцов... Помню, раз заходили в Австралию, Там на тонны считают скворцов. Расставляются гиблые сети, Из капрона тончайшая снасть. Так зачем же от нас-то лететь им? Чтобы в эти капроны попасть? Заготовщику — денежки, дурно ли, Не опасный, а прибыльный труд! И везут их в столицы культурные, В королевские виллы везут. Соберутся высокие гости, Драгоценные камни надев. И ломаются тонкие кости На жемчужных зубах королев. ...Вот и снова погода сырая, Скоро кончится бешенство вьюг. По России от края до края Все скворечники смотрят на юг! 1956
ТЕПЕРЬ-ТО УЖ ПЛАКАТЬ НЕЧЕГО... Теперь-то уж плакать нечего, С усмешкой гляжу назад, Как шел я однажды к вечеру В притихший вечерний сад. Деревья стояли сонные, Закатные, все в огне. Неважно зачем, не помню я, Но нужен был прутик мне. Ребенок я был, а нуте-ка, Возьмите с ребенка спрос! И вот подошел я к прутику, Который так прямо рос. Стоял он один, беспомощен, Под взглядом моим застыл. Я был для него чудовищем, Убийцей зловещим был. А сад, то вечерней сыростью, То легким теплом дышал. Не знал я, что может вырасти Из этого малыша. Взял я отцовы ножницы, К земле я его пригнул,
И по зеленой кожице Лезвием саданул. Стали листочки дряблыми, Умерли, не помочь... А мне, Мне приснилась яблоня В ту же, пожалуй, ночь. Ветви печально свесила, Снега и то белей! Пчелы летают весело, Только не к ней, не к ней! Что я с тех пор ни делаю, Каждый год по весне Яблоня белая, белая Ходит ко мне во сне! 1955
СОСНА Я к ночи из лесу не вышел, Проколобродив целый день. Уж, как вода, все выше, выше Деревья затопляла тень. Янтарь стволов и зелень хвои — Все черным сделалось теперь. В лесу притихло все живое. И стал я чуток, словно зверь. А наверху, над мглою этой, Перерастя весь лес, одна, В луче заката, в бликах света Горела яркая сосна. И было ей доступно, древней, Все, что не видел я с земли: И сам закат, и дым деревни, И сталь озерная вдали. 1954
В ЛЕСУ В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана, Тихо старился дуб. Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой. Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск. Короткий, сухой и меткий, Был он, как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья. Дуб встрепенулся позднд. Охнул, упал и замер,
Утром плакали сосны Солнечными слезами. Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету. 1946—1953
РОСА ГОРИТ... Роса горит. Цветы, деревья, звери И все живое солнца жадно ждет. В часы восхода в смерть почти не верю: Какая смерть, коль солнышко встает! Не верю в то, что вот она таится И грянет вдруг в преддверьи самом дня То для оленя прыгнувшей тигрицей, То лопнувшей аортой для меня. В глухую полночь пусть пирует грубо, Но пусть земле не портит тех минут, Когда за лесом солнечные трубы Уж вскинуты к зениту и — поют! 1953
НА ПАШНИ, СОЛНЦЕМ ЗАЛИТЫЕ... На пашни, солнцем залитые, На луговой цветочный мед Слетают песни золотые, Как будто небо их поет. Куда-куда те песни за день Не уведут тропой земной! Еще одна не смолкла сзади, А уж другая надо мной. Иди на край земли и лета — Над головой всегда зенит. Всегда в зените песня эта, Над всей землей она звенит! 1951
Рассвет идет. Роса упала На хвойный лес и на траву. И все, притихнув, ждет начала, И все готово к торжеству. В лесных верхах готовы птицы, Пчела готова у летка. Цветы готовы распуститься, Еще озябшие пока. И я стою у края кручи, Над затуманенной рекой, С такою радостно-могучей, К сигналу поднятой рукой. Стою, предчувствием объятый, Лицом и грудью на зарю. Потом торжественно и свято: — Да будет солнце! — говорю. — И да земная жизнь продлится! — Я говорю тогда. И вот Пчела летит, ликуют птицы, Цветы цветут, и день идет!
УТРО Вышло солнце из-за леса, Поредел туман белесый, И в деревне вдоль реки Закудрявились дымки. На цветок, росой омытый И навстречу дню раскрытый, Опускается пчела. Погудела, побыла, Улетела, выпив сок, И качается цветок, Утомленный, Утоленный, К светлой жизни Обновленный. 1948
лось Тем утром, радостным и вешним, В лесу гудело и тряслось. Свои рога через орешник Нес молодой тяжелый лось. Он трогал пристально и жадно Струю холодного ключа, Играли солнечные пятна На полированных плечах, Когда любовный зов подруги, Вдруг прилетев издалека, Его заставил стать упругим И бросить на спину рога. Но в миг, когда он шел долиной, Одним желаньем увлечен, Зрачок стального карабина Всмотрелся в левое плечо. Неверно дрогнули колена, И раскатился скорбный звук.
И кровь, слабея постепенно, Лилась толчками на траву. А за кустом, шагах в полсотне, Куда он чуть дойти не смог, Привесил к поясу охотник Умело сделанный манок. 1946—1956 3 В. Солоухин 33
БЕРЕЗА В лесу еловом все неброско, Приглушены его тона. И вдруг белым-бела березка В угрюмом ельнике одна. Известно, смерть на людях проще. Видал и сам я час назад, Как начинался в дальней роще Веселый дружный листопад. А здесь она роняет листья Вдали от близких и подруг. Как от огня, в чащобе мглистой Светло на сто шагов вокруг. И непонятно темным елям, Собравшимся еще тесней; Что с ней? Ведь вместе зеленели Совсем недавно. Что же с ней? И вот задумчивы, серьезны, Как бы потупив в землю взгляд, Над угасающей березой Они в молчании стоят.
Январского леса сугробы,— Нетронутый снег голубой. Лежат партизанские тропы Под пышной его пеленой. Ушли из лесов партизаны К селеньям, пропахшим золой. Деревьев военные раны Давно затянуло смолой. Охотник зажжет самокрутку, Ледок ощипнет на усах. Торжественно, мирно и чутко В морозных российских лесах. 1952
БЕЗМОЛВНА НЕБА СИНЕВА... Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет, и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
ТРОПА НАЦЕЛЕНА В ЗВЕЗДУ... Тропа вдоль просеки лесной Бьівает так отрадна взгляду. В часы, когда неистов зной, Она уводит нас в прохладу. А есть тропинка через рожь, Гіо ней и час, и два идешь, Вдыхая тонкую пыльцу. А есть к заветному крыльцу Совсем особая тропинка. Мне эти тропы не в новинку. Но помню дикий склон холма, Парной весенней ночи тьма. Вокруг не видно ни черта, Лишь наверху земли черта Перечертила Млечный Путь. В дорогу палку не забудь! Не поскользнись на черном льду, Тропа нацелена в звезду! Всю жизнь по той тропе иди, Всю жизнь на ту звезду гляди! 1956
ТЫ ИДЕШЬ МОЛОДОЙ И ВЕСЕЛЫЙ... Ты идешь молодой и веселый, Незнакомый с усталостью ног, Твердо зная, что каждый проселок Доведет до железных дорог. Ты шагаешь уверенно, зная, Что совсем не опасен поход, Что любая тропинка земная Все равно до жилья доведет. Но, смотри! Наплутавшись по свету, В глухомань и болота попав, Иногда без следа, без приметы Исчезает земная тропа. 1947—1956
ТАК СТРИЖ В ПРЕДГРОЗЬЕ... Березу, звонкую от стужи, Отец под корень подрубал. Седьмой удар, особо дюжий, Валил березу наповал. На синий снег летели щепки, Чуть розоватые собой. А самый ствол, прямой и крепкий, Мы на санях везли домой. Там после тщательной просушки Гулял рубанок по стволу, И солнцем пахнущие стружки Лежали пышно на полу. А в час, когда дымки на крышах И воздух звонок, как стекло, Я уходил на новых лыжах На холм высокий, за село. Такой нетронутый и чистый Весь мир лежал передо мной, Что было жалко снег пушистый Чертить неопытной лыжней.
Уже внизу кусты по речке, И все окрестности внизу, И тут не то, что спрыгнуть с печки Иль прокатиться на возу. Тут ноги очень плохо служат, И сердце екает в груди. А долго думать только хуже, А вниз хоть вовсе не гляди. И я ловчил, как все мальчишки, Чтоб эту робость провести: Вот будто девочку из книжки Мне нужно броситься спасти. Вот будто все друзья ватагой Идут за мною по пятам, И нужно их вести в атаку, А я у них Чапаев сам. Под лыжей взвизгивало тонко, Уж приближался миг такой, Когда от скорости шапчонку Срывает будто бы рукой. И, запевая длинно-длинно, Хлестал мне ветер по лицу, А я уже летел долиной, Вздымая снежную пыльцу... Так стриж в предгрозье, в полдень мая, В зенит поднявшись над селом, Вдруг режет воздух, задевая За пыль дорожную крылом. 1951
УХОДИЛО СОЛНЦЕ В ЖУРАВЛИХУ... Уходило солнце в Журавлиху, Спать ложилось в дальние кусты. На церквушке маленькой и тихой Потухали медные кресты. И тогда из дальнего оЕрага Вслед за стадом медленных коров Выплывала темная, как брага, Синева июльских вечеров. Лес чернел зубчатою каймою В золоте закатной полосы, И цветок, оставленный пчелою, Тяжелел под каплями росы. Зазывая в сказочные страны, За деревней ухала сова, А меня, мальчишку, слишком рано Прогоняли спать на сеновал. Я смотрел, не сразу засыпая, Как в щели шевелится звезда, Как луна сквозь дырочки сарая Голубые тянет провода. В этот час, обычно над рекою, Соловьев в окрестностях глуша,
Рассыпалась музыкой лихою Чья-то беспокойная душа. «Эх, девчонка, ясная зориночка, Выходи навстречу — полюблю! Ухажер, кленовая дубиночка, Не ходи к девчонке — погублю!» И почти до самого рассвета, Сил избыток, буйство и огонь, Над округой царствовала эта Чуть хмельная, грозная гармонь. Но однажды, где-то в отдаленье, Там, где спит подлунная трава, Тихое, неслыханное пенье Зазвучало, робкое сперва. А потом торжественней и выше К небу, к звездам, к сердцу полилось... В жизни мне немало скрипок слышать, И великих скрипок, довелось. Но уже не слышал я такую, Словно то из лунности самой Музыка возникла и, ликуя, Поплыла над тихою землей. Словно тихой песней зазвучали Белые вишневые сады... И от этой дерзости вначале Замолчали грозные лады. Ну, а после, только ляжет вечер, Сил избыток, буйство и огонь, К новой песне двигалась навстречу Чуть хмельная, грозная гармонь. И, боясь приблизиться, должно быть, Все вокруг ходила на басах, И сливались радостные оба В поединок эти голоса.
Ночи шли июльские, погожие, А в гармони, сбившейся с пути, Появилось что-то непохожее, Трепетное, робкое почти. Тем сильнее скрипка ликовала И звала, тревожа и маня. Было в песнях грустного немало, Много было власти и огня. А потом замолкли эти звуки, Замолчали спорщики мои, И тогда ударили в округе С новой силой диво-соловьи. Ночь звездою синею мигала, Петухи горланили вдали. Разве мог я видеть с сеновала, Как межой влюбленные прошли, Как, храня от утреннего холода,— Знать, душа-то вправду горяча,— Кутал парень девушку из города В свой пиджак с горячего плеча. 1945—1951
ГУСИ ШЛИ В НЕВЕДОМЫЕ СТРАНЫ... Из-за леса, где в темно-зеленом Ярко-красно вспыхнули осины, Вышел в небо к югу заостренный, Вожаком ведомый клин гусиный. По низинам плавали туманы, Серебрясь под солнцем невеселым. Гуси шли в неведомые страны, Пролетая северные села. В их крови певучий и тревожный Ветер странствий, вольного полета. Впереди закатные болота, Тишина ночлегов осторожных. Или в час, как только рассвело, Полнаперстка дроби под крыло. И повиснут крылья, а пока Легок взмах широкого крыла. Гуси шли, и голос вожака Долетел до нашего села.
А у нас на маленьком дворе, Сельской птицы гордость и краса, Тихо жил и к празднику жирел Краснолобый медленный гусак. По деревне шлялся и доволен Был своею участью и волей. Но теперь от крика вожака В ожиревшем сердце гусака Дрогнул ветер странствий и полета, И гусак рванулся за ворота И, ломая крылья о дорогу, Затрубил свободу и тревогу. Но, роняя белое перо, Неуклюже ноги волоча, На задах, за низеньким двором Он упал на кучу кирпича. А на юге в небе светло-синем Таял зов, на крыльях уносимый. 1949
ПЕТУХИ С ними ходила клуша, Прятала в дождь под крылья. Они не любили лужи И умывались пылью. Много ли в жизни нужно В раннюю пору эту? Бегали стайкой дружной По зеленому лету. Но к осени ясно стало — К осени выросли перья — Два петуха в стае, И вместе нельзя теперь им. И раньше или позднее Быть великому спору: Который из них сильнее, Кому вожаком быть впору. А кому под топор на плахе, Такова уж петушья участь. Мой дед в домотканой рубахе Даже рукав не засучит. Вот уж и снег спускается — Быть кровавому спору.
Словно клинки сшибаются Злые кривые шпоры. Хлещут петушьи крылья Хлеще ременной плетки. Даже про корм забыли Хорошенькие молодки. И наблюдали куры, Сбившись от стужи в груду, Как за село понуро Шел он, весь красногрудый. Он жил у меня в сарае, Куда я ходил за сеном. Про это один я знаю, Я да гнилые стены. Я сыпал овес на току ему, А ночью он тоже спал. Но если птицы тоскуют, Всю зиму он тосковал. Он стал и сильней и строже, И пережил зиму ту. А весной ему стало тоже, Тоже невмоготу. Вышел, качая гребнем, Красным, словно кирпич, И раздался по всей деревне Боевой петушиный клич! Вздрогнул вожак и даже Не принял повторный бой. А мой среди кур похаживал, Покачивая головой. 1945—1955
НА БАЗАРЕ На базаре клохчут куры, На базаре хруст овса, Дремлют лошади понуро, Каплет деготь с колеса. На базаре пахнет мясом, Туши жирные лежат. А торговки точат лясы, Зазывают горожан. Сало топится на солнце, Просо сыплется с руки, И хрустящие червонцы Покидают кошельки. — Эй, студент, чего скупиться? По рукам — да водку пить!.. Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить. А кругом такая свалка, А кругом такой содом!
Чернобровая гадалка Мне сулит казенный дом. Солнце выше, воздух суше, Растревоженней базар, Заглянули в мою душу Сербиянские глаза. Из-под шали черный локон, А глаза под стать ножу: — Дай-ка руку, ясный сокол, Дай на руку погляжу! Будет тайная тревога, А из милых отчих мест Будет дальняя дорога И червонный интерес! Ту девицу-голубицу Будешь холить да любить...— Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить. 1946 4 В. Солоухин 49
КОРАБЛИ Проходила весна по завьюженным селам, По земле ручейки вперегонки текли. Мы пускали по ним, голубым и веселым, Из отборной сосновой коры корабли. Ветерок паруса кумачовые трогал, Были мачты что надо: прочны и прямы, Мы же были детьми, и большую дорогу Кораблю расчищали лопаточкой мы. От двора, от угла, от певучей капели, Из ручья в ручеек, в полноводный овраг, Как сквозь арку, под корень развесистой ели Проплывал, накреняясь, красавец «Варяг». Было все: и заветрины и водопады, Превышавшие мачту своей высотой. Но корабль не пугали такие преграды, И его уносило весенней водой. А вода-то весной не течет, а смеется. Ей предел не положен, и курс ей не дан.
Каждый малый ручей до реки доберется, Где тяжелые льдины плывут в океан. И мне снилось тогда,— что ж поделаешь,— дети !— Мой корабль по волнам в океане летит. Я тогда научился тому, что на свете Предстоят человеку большие пути. 1947
ЗАГОРЕЛЫЙ, В КЛЕТЧАТОЙ РУБАХЕ... Где нависли бронзовые скалы Над зеленой горною рекою, Встал геолог в клетчатой рубашке И киркой на скалы замахнулся. Глухо сталь прозвякнула о камень, Вот лежит обломок на ладони. Верно, были искры, только разве Их увидишь при альпийском солнце? Вот лежит обломок на ладони: Голубые тонкие прожилки, Золотые солнечные блестки, Темные накрапы на изломе. Спрячь, геолог, справочник и лупу, Все мне здесь по-своему знаколло. Темные свинцовые накрапы В теплый дождь на листьях и на травах. Голубые тонкие прожилки На руках горячих у любимой.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4