и небольших окуньков. Только один раз ни с того ни с сего мне попался плоский, с легкой подзолот- цей, лещ, не оказавший, как ни странно, никакого сопротивления. Я не люблю удить на чужие удочки, они мне как-то не по руке, но несколько часов у тихой предвечерней воды — все равно наслаждение. Нанизав улов на длинные прутья, гордые, мы возвращались к сторожке. Теперь-то уж Володя не будет улыбаться так снисходительно. Но только лещ на долю секунды задержал на себе его внимание. Володя молча сел в боти- чок — подобие лодки, выдолбленной из бревна, — и быстро оказался на середине озера. Издали нам было видно, как он занимается там некими упражнениями, связанными с размахиванием рук. Приглядевшись, мы догадались, что он то и дело опускает на глубину и вытягивает обратно леску. Поработав таким образом минут тридцать, Володя вернулся. Дно ботичка сплошь было покрыто рыбой. Тогда мы поняли, что такое Кщара. Едва начал брезжить рассвет, а мы уже проснулись и вышли на улицу. Все было серое: затуманенный лес, озеро, небо. В одном месте в просвете между соснами к серому небу была приклеена небольшая малиновая бумажка зари. День обещал быть дождливым и ветреным. Мы наскоро искупались в Кщаре, выпили по крынке припасенного нам лесничихой молока, взяли рюкзаки и ушли в бор. Не знаю, чего больше было в этом лесу — деревьев или грибов. Остановившись на тропинке, мы медленно поворачивались вокруг себя. Пока поворачивались, успевали заметить и насчитать на проглядываемом участке леса пятнадцать— двадцать отличных белых грибов. Мы даже затеяли игру, кто больше заметит грибов, не сходя с места. Если бы их собирать, то около тропы (по десяти шагов от нее вправо и влево) мы набрали бы, пока шли до Вязников, несколько пудов грибов. Но грибы нам надоели, и мы стали приглядываться к ягодам. Этого добра было еще больше. Мы ложились на мягкую лесную подстилку и сосредоточенно объедали ягоды вокруг себя. Руки наши (мы ели ягоды горстями) вскоре почернели, как, впрочем, и губы, и зубы, и щеки. Сколько же добра пропадает для людей в одном только этом бору! Десятки тонн можно было бы заготовить здесь и грибов, и черники, и брусники. Много ли выберут ребятишки да бабы из окрестных деревень, хоть они и таскают из лесу огромные кузова, полные черники. Что касается нас, то нам было бы жалко уходить от всего этого изобилия, если бы мы не пресытились на год вперед. К вечеру бор стал редеть, пошли лиственные деревья, и вскоре перед нами открылась Клязь78 минская пойма и контуры Вязников на дальнем крутом берегу, обращенном к нам. Мы закричали «ура», потому что появление на горизонте Вязников означало для нас конец нашим странствиям, может быть бледно, но зато добросовестно описанным в этой книге. Конечно, во время путешествия, когда ежечасно зовет, манит не пройденная еще даль, трудно уйти в обстоятельную и подчас тоже зовущую глубину. Тут уж что-нибудь одно: либо путешествовать, то есть идти дальше, в другую деревню, либо оставаться в этой и обстоятельно, в подробности, изучать. Описание, к примеру, Суздаля и прилегающих к нему земель заняло несколько страниц. А между тем о городе, конечно же, можно было бы написать целую книгу. О колхозе в селе Омутском, бурно, неудержимо рванувшемся в рост, тоже можно написать книгу. Мало того, если идти в еще большую глубину, то ведь любая колхозная или городская семья, отдельный человек даже может толкнуть на написание рассказа, повести, а то и романа. Но и при беглом взгляде, кинутом на Владимирские земли, где новое, растущее, победившее так причудливо перемешалось со стариной, невозможно не ощутить тех глубоких перемен к светлому, которые произошли в душах русских людей и благодаря которым каждый говорит про себя, что он не просто русский, но советский русский человек. Заставь-ка его сейчас пойти в батраки, или, как у нас называлось, в работники, если бы даже откуда ни возьмись и появился предприниматель, желающий нанять батраков, что, конечно, само по себе уже фантастика. Как же, держи карман шире! Пойдет тебе колхозник, знакомый с существом свободного, равноправного труда, в батраки... Не то время, не те люди, не та страна. Да что в батраки! Заставь его просто уйти из колхоза, отрежь ему кусок земли, пусть, мол, себе обрабатывает. «С какой стати, — скажет вам колхозник, — стану я копаться в одиночку, на клочке земли, как тот жук-навозник. Отвыкли мы от этого в нашей артели». А если он подчас и поругает и покритикует за какие-нибудь там непорядки то ли председателя сельсовета, то ли тот же колхоз, а то ли и «повыше стоящие организации», так ведь здесь важна позиция. Из какого-то кинофильма запомнилась мне знаменательная сцена. Первые годы революции, очередь за хлебом под осенним, моросящим дождиком. Рабочие чертыхаются, ругая «власть» за то, что вот очереди, да и лавка долго не отпирается. Буржуй, оказавшийся в очереди, начал поддакивать рабочим: «Довели большевики до ручки, жрать нечего...» И тут произошло странное. Вся очередь обрушилась на буржуя: «А тебе что, большевики не нравятся? Советская власть не мила?!» — «Да ведь вы са-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4