не знаешь, что Юрьев-Польский на той же Ко- локше стоит, что течет в шести верстах от твоего родного порога. Да и до Юрьева-то самого едва ли тридцать верст. А ведь не был вот, не видал, не знаешь. По разным Заполярьям, Балтикам да Адриатическим морям разъезжаешь, а о красоте родной земли другие люди тебе рассказывают». Так постепенно возникала и росла хорошая ревность, а вместе с тем осознавался моральный долг перед Владимирской землей, красивее которой (это всегда я знал твердо) нет на свете, потому что нет земли роднее ее. Тогда и пришло непреодолимое желание увидеть ее всю как можно подробнее и ближе. Совпало так, что к этому времени через один пустячок понял я вдруг настоящую цепу экзотики. Это было за чтением Брема. Мудрый природо- испытатель описывал некоего зверька, водящегося в американских прериях. Говорилось, между прочим, что мясо этого зверька отличается необыкновенно нежным вкусом, что некоторые европейцы пересекают океан и терпят лишения только ради того, чтобы добыть оного зверька и вкусить его ароматного мяса. Тут, признаюсь, и у меня текли слюнки и поднималось чувство жалости к самому себе за то, что вот помрешь, а так и не попробуешь необыкновенной дичины. «Обжаренное в углях или же тушенное в духовке, — безжалостно продолжала книга, — мясо это несомненно является лакомством и, по утверждению особо тонких гастрономов, вкусом своим, нежностью и питательностью не уступает даже телятине». Телятина — слово грубоватое и, казалось бы, трудно от него перекинуться в эстетический план, но так всколыхнулось все во мне, такое напало прозрение, что тут же не показалось грубым подумать: «Конечно! Правильно! И пальма-то сама или там какая-нибудь чинара постольку и красива, поскольку красотой своей не уступает даже березе». Помню, бродили мы по одному из кавказских ботанических садов. На табличках были написаны мудреные названия: питтоспорум, пестрокаймленная юкка, эвкалипт, лавровишня... Уже не поражала нас к концу дня ни развесистость крон, ни толщина стволов, ни причудливость листьев. И вдруг мы увидели совершенно необыкновенное дерево, подобного которому не было во всем саду. Белое, как снег, и нежно-зеленое, как молодая травка, оно резко выделялось на общем однообразном по колориту фоне. Мы в этот раз увидели его новыми глазами и оценили по-новому. Табличка гласила, что перед нами береза обыкновенная. А попробуйте лечь под березой на мягкую, прохладную траву так, чтобы только отдельные блики солнца и яркой полдневной синевы процеживались к вам сквозь листву. Чего-чего не нашепчет вам береза, тихо склонившись к изголовью, каких не нашелестит ласковых слов, чудных сказок, каких не навеет светлых чувств! Что ж пальма! Под ней и лечь-то нельзя, потому что или вовсе нет никакой травы, или растет сухая, пыльная, колючая травка. Словно жестяные или фанерные, гремят по ветру листья пальмы, и нет в этом грёме ни души, ни ласки. А может, и вся-то красота заморских краев лишь не уступает тихой прелести среднерусского, леви- тановского, шишкинского, поленовского пейзажа? Короче говоря, было принято твердое решение — будущее лето целиком посвятить Владимирской земле. Но что значит посвятить? Ездить по ней? Тогда на чем? Мне в жизни приходилось передвигаться на многих видах транспорта: на поезде товарном (зайцем на тормозах), на поезде пассажирском, в цельнометаллическом мягком вагоне, на поезде узкоколеечном по десяти километров в час, на паровозе без всякого поезда, на тендере (причем паровоз ехал задом наперед), на паровозе — в кабине машиниста, в вагонетке подвесной дороги, на оленьих нартах по летней тундре, на собаках по зимней тундре, на верблюде, на верховой киргизской лошаденке, на верховой кабардинской лошади, в розвальнях, на телеге, на кубанской линейке, на самолете «ПО-2», на самолетах двух-, трех- и четырехмоторных, на ишаке, на геликоптере, на автомобилях самых разных моделей и марок—от «мерседеса» до «козлика», на рыбачьем боте, на сейнере, на глиссере, на океанском пароходе, на речном буксиришке, на плотах, на ледоколе, на аэросанях, на льдине, на волах, на лосе, заложенном в упряжь... Должен сказать, что, если смотреть на вещи серьезно, самым удобным и спокойным транспортом из перечисленных мною является речной пароход. Но он-то больше всего и не подходил к случаю. А не пойти ли пешком, возникла вдруг озорная мысль. Выйти из машины средь чиста поля и пойти по первой попавшейся тропинке. Наверно, тропинка приведет к деревне. К какой? Не все ли равно. От деревни будет дорога до другой деревни, а там до третьей... Ночь настала — ночуй. Стучись в крайнюю избу и ночуй. Утро пришло — иди дальше. И так полтора месяца. Беда заключалась в том, что мечта возникла в декабре, а выйти в такой поход можно было не раньше июня. Любимым занятием моим с этих пор стало сидение над картой. Сначала это была карта Советского Союза. Но Владимирская область на большой карте занимала пространство, которое можно было бы закрыть пятикопеечной монетой. И сколько я ни крутился на таком пятачке, ничего не могла рассказать мне карта. По ней, правда, хорошо было видно, что Владимирская земля на-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4