Ока, что и говорить, посерьезнее Клязьмы, но она лишь касается дальнего края области, скользит по нему, создавая границу с землями Рязанской и Горьковской. Клязьма прорезает область вдоль. Почти все владимирские реки и речки так или иначе попадают в Клязьму. Она — ствол того дерева, которое только в пределах Владимирских земель насчитывает более пятисот ветвей и веток. Вот почему Клязьма — главная владимирская река. Иногда ведь так и говорят: Владимир-на- Клязьме. Паром замешкался у того берега, а на этом уже накапливались желающие переехать. Первым стоял в очереди брезентовый «газик», за ним пристроились два мотоцикла, за мотоциклами — грузовик. Пешеходы разбрелись по берегу и расселись кто где. Катер развернулся возле того берега и потащил паром на нашу сторону. Погрузились и тронулись. Узловатая, вся из перевитых, перепутанных струек, вся в завертинах, вода с шумом уходила под паром, чтобы упруго вынырнуть с другого конца. Путешествие было коротким. «Газик», два мотоцикла и грузовик съехали на сырой песок, пешеходы тоже покинули паром и пошли каждый по своей дороге. Дороги веером расходились от паромного причала, и мы несколько минут поколебались, какую выбрать. Можно было идти налево, и тогда мы пришли бы вскоре в древнейший Стародуб, называемый ныне Клязьминским городком. Но довольно с нас было старины! Можно пойти направо, тогда вскоре нас втянул бы в свою коловерть большой промышленный город Ковров, в котором мы застряли бы самое малое дней на десять. Средняя, идущая прямо дорога уводила в лес. А куда она могла вывести — нам было неизвестно. Мы пошли прямо. Долго ли, скоро ли, с пережиданиями в лесу то одного, то другого дождя, так что приходилось даже разводить теплинку, чтобы обсушиться, миновав деревню Старый Двор, да деревню Зай- кино, да деревню Куземино, мы подходили к опушке леса, когда увидели, что навстречу нам, из-за села, расположенного километрах в двух от леса, движется беспросветная, чернильного цвета, студенистая масса. За нею толпились тучи помельче, но толпились они’ таким плотным строем, что пересиживать приближающуюся баталию в лесу было бы опрометчиво. Значит, задача состояла в том, чтобы успеть добежать до деревни. Разувшись, мы пустились бегом по клеклой земле. Первые капли попали в нас на середине расстояния. Но дождь не обрушился стеной, как этого можно было ожидать, он набирал силу постепенно и уверенно. А когда ударил он таю что над землей появился дым — мелкая водяная пыль от раздробившихся дождинок, — мы успели юркнуть в открытую дверь амбара. Капли разбивались в пыль и в дым не только около земли, но и в воздухе, сталкиваясь друг с другом, поэтому прямоугольник амбарной двери был заполнен седою мглой, в которой переливались стеклышками, поблескивали частые дождевые струи. В амбаре было пусто, пахло кострой. Валялось тут сломанное окосье, футляр от швейной машинки, рама от домашнего ткацкого станка, разбитая кадушка, несколько камней, какие кладут на квашеную капусту. Тут же была брошена охапка свежего сена, на которой мы расположились. Дождливая пасмурность незаметно перешла в вечерние сумерки, в доме напротив зажгли огонь. Вскоре совсем стемнело. Мы начали зябнуть, появился голод, а дождь и не думал затихать. В трех или четырех домах нам решительно отказали в ночлеге. Ни председателя, ни его заместителя не оказалось в деревне. Они уехали за Клязьму, в луга, где несколько дней назад начался сенокос. Бригадир, которого мы, к счастью, отыскали, отнесся к нам очень радушно («И у себя положил бы, да, видите, негде, ребятни полный подол») и повел к некоей бабке Акулине. После горячего чая, под теплым одеялом — не как в амбаре: не страшен шум дождя, наоборот, под него лучше засыпается, крепче спится. Сквозь сон слышно было, как пришел дед — хозяин дома. — Кто ето у нас? — спросил он.* — Ночлежники. -г— Много их? — Два мужика да одна баба... ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ Бабка Акулина разговаривала не как все женщины Владимирщины, а на особый манер, из чего мы сделали правильный вывод, что она со стариком переселилась сюда из каких-нибудь других мест. Во-первых, она не окала, во-вторых, вместо того чтобы говорить, пела. Начиналась фраза или целый период пением на довольно низких нотах, но постепенно, с воодушевлением, голос поднимался все выше и выше, достигая таких высот, которые доступны разве хорошо поставленному колоратурному сопрано. Слова со странными окончаниями (работая — вместо работает, или любя — вместо любит), разные «ен» да «евоный» придавали ее разговору большую живость. «Слушай-ка, слушай-ка, и что я тебе сейчас скажу-у. Ен у меня и работая-я и работая-я и по льну-то ен у меня все понимая-я и дело-то ен у меня любя-я, да уж и много ли мочи-то ево- ной, уходит евоная-то мочь...» Хромой дед ее был красавец. В небольшой русой бороде постоянно пряталась хитроватая, но ласковая улыбка. Такими, как он, я представлял 73
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4