привешивать к хвосту. Их небось и по сей день в озерах полно, кольцованных-то экземпляров. Видно было, что слово это Воронцов с трудом, но не без удовольствия вытащил из самых глубин памяти. — А что бобры? Вы говорили и про бобров. — И бобры. Перед войной их пустили. Всего-то две семьи. Ну, пустили — пустили, ни следа, ни приметы. Через год нашли одного дохлого. Так и решили, что не привьются. Тут меня на войну взяли, и забыл я о всех бобрах. То есть очень даже я о них не забыл, а, напротив, каждую свободную минуту или когда засыпать станешь — озера в глазах так и стоят. И все больше тихая цогода представляется, на ранней зорьке. Не дождь, не ветер, а все тихая погода. — Кем вы воевали? — Кем мне было воевать, окромя разведчика, если я всю жизнь привыкал подкрадываться, да пробираться, да замирать, чтобы и духу не слышно. Разведчиком и ходил. Зверь, правда, другой был — опасный, хитрый, не выхухоль! Да... Ранило меня, да и довольно крепко. — Как же? — Очень просто. Бежали мы в атаку, и вдруг ноги чего-то онемели. Я и думал, что в ноги садануло, но все бегу. Взяло меня сомнение. Ежели бы в ноги, то как же я бежал бы? Вернулся за оружием, выпало оно у меня. Хочу взять — рука не действует. Тут я опамятовался: в руку, значит, а не в ноги. Перчатке тоже тяжело стало — кровищи натекло. Воевать, однако, продолжаю, то есть иду, куда и все. Комвзвода заметил: «Что- то ты, Воронцов, очень бледный?» Так и так, говорю, ранен. Хотели меня на носилки, но я отказался, пошел пешком. Километров семь идти было, не боле. Да вот беда, попал под обстрел, часа два пришлось в воронке отсиживаться. Ну... дошел. Только сразу и ляпнулся без памяти. — А потом? — Потом семь месяцев в госпитале лежал. После госпиталя — по чистой. — Значит, серьезно ранило. — Тремя пулями в плечо угодил, окаянный! Признаться, мы с любопытством и по-новому взглянули на этого худощавого небритого человека, сумевшего с тремя пулями в плече воевать, пройти семь километров, да еще два часа отсиживаться в воронке. — А как отпустили меня по чистой, я сразу сюда, на старое место. Очень мне было интересно, прижились бобры или совсем передохли. Сел в лодчонку, поехал на Пескру. Захожу в синняг (так Воронцов называл осинник), ничего вроде бы не заметно. Потом — стоп. Дерево как стамеской срезано, погрыз! Живут! Я на Рылково махнул, а там еще больше их. И таково-то мне радостно стало. Тут-то я, может, и осознал и возрадовался, что от войны уцелел, хожу по земле, а вокруг — трава! — Наверно, знаете, где хатки бобровое есть, показали бы! Воронцов повернул лодку к берегу, и вскоре мы выпрыгнули из нее, очутившись по пояс в гу- стенной, девственной луговой траве. Луга отцветали. Господствовал теперь темно-розовый, красноватый даже цвет метелок щавеля, или, как говорят в деревнях, столбецов. Местами трава была так плотна, что мы с трудом пробирались сквозь нее. Идти быстро она не позволяла. Там и тут в лугах поднимались островки леса. Воронцов остановился и стал внимательно рассматривать траву. Мы тоже заметили, что по траве словно кто-то прошел утром, во время росы, да так и осталась узкая тропинка. — Они! -— Кто? — Бобры. Самая что ни на есть бобриная тропа! Долго еще мы шли по лугу, наслаждаясь блат годатным зеленым раздольем. Под ногами начало похлюпывать. В следах проступала вода. Среди болота поднимался лесной островок. — Там есть одна хатка, но, пожалуй, не доберемся, нужно раздеваться и лезть по пояс в жидкой грязи. — Много лезть-то? — С полчаса. Пойдемте в другое место, я знаю. Но и в другом месте болото остановило нас. — Бобры знают, где им устраивать хаты, — посмеялся Воронцов. — К ним, брат, не подберешься. Пришлось возвращаться к лодке. — Где теперь ваши знакомые: ботаник Стулов, зоолог Наташа? — Не знаю. Ликвидировали наш заповедник в 1951 году. Все они уехали. Остался Воронцов сам при себе. — Скучаете по той работе? — Неуж! Люди тоже хорошие были. — Почему ликвидировали заповедник? — Так ведь содержать его надо, деньги идут. Объявили будто бы так: что теперь народ стал сознательный и сам может охранять свои богатства. — Ну и как вы думаете, охранит? — Ох-хранит, — протянул Воронцов, и не понять было, чего больше в его интонации, утверждения или недоверия. Когда вернулись, Воронцов угостил нас на дорогу отменными белыми пышками с молоком. Так вот и бывает. Стоило свернуть с большой дороги на лесную тропинку, как приоткрылся целый, неведомый нам доселе мир, который так легко было пройти мимо. Дорога пошла под уклон, и вскоре перед нашими глазами засеребрилось солнечной чешуей, заплескалось мелкими волнами, затуманилось отпотевшей сталью вдали, зачернело опрокинутым дальнебережным лесом. Наконец мы вышли к главной владимирской реке — Клязьме.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4