еловую ветку — и уколешь руку. Окрепли, возмужали мутовки, затвердели нежные весенние иголочки. Хорошо утоптанная тропинка привела к живописному болоту, образовавшемуся из лесной заплывшей речки. Яркая зелень камыша перемежалась здесь с белыми облаками цветущего дягиля, распространяющего вокруг свой неповторимый, я бы сказал, речной аромат. Заросли кудрявого ивняка, сплотившегося на берегу, сдерживали напор елового леса. Над болотом — лава. Шириной в три доски, она уходит вдаль, суживаясь от расстояния и теряясь в кустарнике на противоположном берегу. С одной стороны к лаве приделаны перила, чтобы держаться при переходе. Длина лавы никак не меньше ста пятидесяти метров. Когда зайдешь на середину ее, направо и налево открываются живописные виды заболоченной реки. Кое-где виднеются брошенные в яркую зелень черные зеркала воды. Там цветут желтые кувшинки и белые водяные лилии. Скорее всего река еще сохраняет свою текучесть и пробирается сквозь плотную зелень незаметными струйками. Как скоро кончилась лава, тропинка поднялась на безлесый пригорок и, устремившись по нему наискось влево, привела к крайнему дому неведомой нам деревни. После Сергеихи, а особенно после Омутского, деревня эта произвела невыгодное впечатление. Дома старые, почерневшие, в большинстве покосились. Сквозь крыши домов местами проглядывает решетник, словно ребра у исхудавшей лошади. Стекла в окнах составлены из небольших кусков при помощи замазки. Одиноко и звонко тюкал молоток, отбивающий косу. Возле одного дома сидело на лавочке несколько женщин. Мы спросили их, почему так запущена деревня. Лесу вокруг полно, а новых срубов не видно. — Село наше, Гусево, оченно обеднело мужиками, — несколько нараспев ответила одна женщина лет сорока. —Все мы, бабы, здесь вдовые. Где уж нам срубы рубить. Вот вырастим детей, поставим их на ноги, определим в городе, тогда и дома обновлять возьмемся. На детей вся надежда. За время похода мы заметили, что лесные деревни вообще гораздо беднее полевых. Да оно и понятно — земля не та. Значит, не только к двум, даже соседним, областям, не только к двум, даже соседним, районам, но и к двум колхозам нельзя подходить с одной меркой. Еще сегодня утром любовались мы высокими хлебами вокруг Суздаля — и вот к вечеру встретили среди леса распаханные поляны. На них растет редкая низкая пшеничка с короткими колосками. На ветру колос до колоса не достает, колос о колос не стукается. Земля серая, как пепел, под тонким слоем подзола — чистый песок. Солнце садилось за бугор, начиналась заря. На ее фоне силуэтно увиделись нами дома и сараи Полушина. Речка, выбежав из леса, устремилась вдоль села. Низкий речной кустарник не захотел отставать от нее ни на шаг. А вместе с ними вереницей забежали на сельские улицы и копны свежего сена, спрыснутого недавним дождичком. Заходя в бригадирову избу, я увидел в чулане сквозь приоткрытую дверь спящего в одежде и сапогах мужчину. Однако хозяйка сказала, что бригадира нет. — Хорошо, мы его подождем. Бригадирша обеспокоилась, заметалась. — Спит он у меня. — Пьяный? — Пьяный, хорошие люди, как есть пьяный! — Как же так? Сенокос, горячая пора... — Свадьба третьего дня была у соседей, с тех пор не опомнится. — Ну, пусть спит, помогите нам устроиться на ночлег. — Сейчас, хорошие люди, почему не помочь. Это у нас просто. По улице шла женщина с жестяным ведерком. Подол ее был мокр, резиновые сапоги блестели. Шла она из лесу, где собирала чернику. Ее и остановила бригадирша. Через полчаса тетя Шура угощала нас чаем с черникой. В селе заиграла гармонь и прозвенела бойкая девичья частушка. Нам захотелось пойти поглядеть на гулянье. Ведь оно было первое за весь поход. Пока мы чаевничали, деревню затопило белым туманом. Тотчас вокруг нас заныли комары. На краю вытоптанного в траве «пятачка» стоял чурбан. На чурбане сидел гармонист. Две де- вуцши, как ангелы-хранители, стояли за его плечами и ветками отгоняли комаров от бесстрастного гармонистова лица. Вокруг толпились парни и девушки — человек тридцать или сорок. Две девушки плясали елецкого. Недавно один известный писатель в хороших своих очерках о деревне высмеял, однако, этот танец, назвав его маслобойкой. Он написал, будто девушки пляшут елецкого с каменными лицами и безвольно опущенными руками. Он наталкивал читателя на вывод, что все это есть следствие низкой культуры сельской молодежи и что пляшут елецкого только потому, что нечем больше заняться. Во-первых, многие девушки пляшут елецкого очень живо, с дробью. Здесь все зависит от выходки пляшущих и от их темперамента. Кроме того, не будь елецкого, не сочинялись бы частушки: для чего же их сочинять! Девушки сочиняют частушки, чтобы спеть их на гулянье. Так и создается фольклор. А что многие частушки — истинная поэзия, кто же этого не знает! 69
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4