колхоза. «Автомобили у меня, — сказал он, — есть, но пользуюсь я ими два-три месяца в году. Остальное время они отстаиваются или дома, или, застигнутые бездорожьем, где-нибудь на стороне». — Ну вот что, — сказал наконец водитель, надевая курточку. — Спасибо вам за помощь. Мы сделали все, что могли. Безоговорочная капитуляция. Буду сидеть и ждать, пока кто-нибудь дернет, а нет — в колхозе выпрошу трактор. Хотите — сидите вместе со мной, хотите — ступайте пешком. Просидеть я могу и до завтра. Почта, как говорится в романах, придет с опозданием на сутки. Мы тепло попрощались с водителем и побрели, сойдя с обочины на мокрую траву поляны. Торговец полез в кузов к своим корзинам. После обеда стало разведриваться, и мы повеселели. Как жалко, что> усталые, измокшие, мы больше смотрели под ноги, чем по сторонам, потому что в минуту «прозрений» вдруг отдалялся б разные стороны горизонт и зеленое степное раздолье окружало нас. В следующую минуту мир опять суживался до крохотного участка грязной дороги и собственных ног, старавшихся преодолеть этот участок. Но преодолеть его было не дано, ибо он двигался вместе с нами. Если из того, большого мира западали в память причудливое облако, живописная группа деревьев, колокольня, поднимающаяся изо ржи, то из этого микромира запоминались раздавленная былинка, ручеек дождевой воды шириной в ладонь, солома, прилипшая к подметкам башмаков вместе с грязью. Так и шли мы, перекидываясь из одного мира в другой. А однажды подняли глаза и остановились завороженные. С легким поворотом дорога врезалась в высокую густую рожь. Далеко над рожью сверкнула белизной островерхая башенка с голубой луковкой над нею, а рядом еще — с золотистой луковкой, а рядом пять башенок и пять луковок вместе, а левее — высокая тонкая колокольня, а еще левее розоватые, как бы крепостные стены монастыря, тоже все с башнями, а там уж еще и еще поднимались изо ржи колокольни да церкви. Они рассыпались в длинную цепочку, так что взгляд не схватывал их все сразу, но нужно было поворачивать голову то вправо, то влево. Небо в том краю совсем разголубелось, и, значит, кроме полутонов, участвовали в создании сказочной картины три основных цвета: зелено-золотистый ржаного поля, темно-голубой — небесного фона и сверкающий белый — многочисленных суздальских церквей. У обочины дороги стоял, опираясь на толстую палку, старик в старомодной поддевке. Палка его была с острым железным наконечником и могла при случае превратиться в смертельное оружие. На боку старика — холщовая сумка, а на груди, развеваемая ветром, — белая могучая борода. Палка была длинная. Старик опирался на нее, не сгибаясь, широко расставив ноги в кожаных сапогах и глядя вдаль: не догонит ли какая машина. А так как сзади старика были ржаное поле и вся сказочная цепочка суздальских башенок, то нельзя было удержаться от соблазна сфотографировать деда. Я общелкал его со всех сторон с чисто репортерским проворством, стараясь, чтобы вышло главное в кадре — развеваемая ветром борода. А старик стоял, не моргнув глазом и не изменяя позы. Начались огороды — все лук да лук. Много и помидоров, огурцов, моркови, капусты. Вся низина перед городом занята огородами. Потом вы делаете несколько шагов, чтобы подняться в горку, и оказываетесь на главной улице Суздаля. В гостинице, к счастью, были свободные, к тому же очень приличные номера, а чайная произвела впечатление хорошей городской столовой. Интересно, выкарабкался ли наш грузовик из той ямы или все еще торчит там и водитель с почтовой девушкой, продрогшие и мокрые, устраиваются вздремнуть в кабине?.. ДНИ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ — ТРИДЦАТЫЙ Итак, мы остановились в Суздале. Принято считать, что у города должны быть предместья: принято считать, что в городе полагается быть вокзалу; принято считать, что город не может обойтись хотя бы без плохонькой фабрички или какого там ни на есть промышленного предприятия. Ничего этого нет в Суздале. Без фабричных труб, без железной дороги, без больших городских зданий затерялся Суздаль среди хлебов Владимирского ополья. Выглядывают изо ржи башенки да купола церквей. Хлеба окружили город, подступив к крайним домам, как это бывает на деревенских околицах. А луга, устремившись вслед за рекой Каменкой, прорвались к самому центру города. В стороне от главной улицы то и дело попадаются улочки, совершенно заросшие травой. Там, где должны быть тротуары, вьется узкая тропиночка, а так кругом — зелень да зелень. Смотришь вдоль такой улочки, а она пуста — ни тебе прохожих, ни тебе автомобилей! Вот выбежали двое детей, играют, кувыркаются в траве на самой середине улицы, на самой, что называется, проезжей ее части. Недалеким концом своим улочка упирается, как правило, или в моныстыр- скую стену, или в церковь. Поэтому остается от нее впечатление тихого уютного тупичка. На окнах домов — резные наличники, на подоконниках — цветы, цветы, цветы. Почти у каждого дома есть свой огород и сад, а перед окнами еще и палисадник, похожий на корзину, полную сирени.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4