— Это целая история. — Он вдавил в землю окурок, вытер от земли пальцы и поднялся. — Пойдемте, дорогой расскажу, поздно... Был я молодой парень, и взяли меня в армию. Заскучал я тогда по родной стороне и попросил письмом, чтобы выслали мне мой рожок: сыграю, дескать, иной раз душе и полегчает. Так-то вот, на привале, после купания отдыхала рота. Кто загорает, кто так лежит. Достал я из ранца свой инструмент — и ну играть. Что тут было! Сбежались все, окружили, слушают. А я как внимания не обращаю, веду да веду свою линию. Вдруг расступились все — комиссар идет. Послушал, взял рожок, в руках повертел. «Что это такое, где взял, откуда?» — «Так и так, говорю, из дому выписал». — «А ну еще играй чего умеешь!» — «Уши, отвечаю, при мне. Что прикажете, то и будет». — «По долинам, по возгорьям» валяй». Сыграл я «По долинам, по возгорьям». «Молодец! А земляков у тебя нет, чтобы так же умели?» — «Как не быть?» Назвал ему фамилии. Командировали их домой за рожками, и собрался нас квартет. Где самодеятельность какая, вечер отдыха или подшефные мероприятия — сейчас нас на сцену: «Владимирские рожечники исполнят на своих инструментах». Комиссар тем временем выписал из Москвы артиста — гусляра Северского. Приставили его к нам для обучения. Ну и поманежил он нас, ну и поманежил! Одну и ту же ноту по семьдесят раз заставлял тянуть. Начались маневры, и приехали в нашу часть Ворошилов с Буденным. Ну, понятно, в честь этого большой праздничный концерт по всей форме. Вышли мы на сцену, смотрим, сидят они в первом ряду. Робость на нас напала. Потом прошло. Когда дело делаешь, никакой робости быть не может. Мы играем, они, Ворошилов с Буденным, значит, хохочут, за животы ухватились! После этого и вызвали нас в Москву. Два года выступали мы по разным концертам. Принимали — спасу нет, лучше, чем Лемешева с Козловским. Я, может, так в артистах бы и остался: дело не пыльное, а денежное. Однако к земле, на родину потянуло. — Что ж, во всей округе вы один играете или еще рожечники есть? — Зачем один? Есть кое-где. Недавно областной смотр самодеятельности был, нас тоже позвали. Известный киноартист приезжал. Понравились мы ему. Повел он нас в «Клязьму», в ресторан то есть. Выпьем, выпьем, опять играть. Оченно ему понравилось. «Я, говорит, вас, ребята, в Москву забираю. Надо, чтобы все вас слышали, а то помрете, и концы в воду. Я, говорит, вас на пленку запишу. В кино, говорит, вас снимем, чтобы память потомству осталась...» Ну, что бы вам еще-то сыграть, вот это разве? — И Василий Иванович бойко заиграл краковяк. Играл он очень хорошо, но нужно сказать, что рожок создан для того, чтобы слушать его на некотором отдалении, из-за пригорка, из-за перелеска, через луг, через поле. А особенно на ранней заре. Вблизи игра его несколько громковата и пронзительна. Историю эту я рассказал, забежав на несколько дней вперед. Пока мы прощались с кобелихин- скими рожечниками, из которых ни один уж не мог сыграть как следует. «Ничего, — сказали,— у нас не выйдет, совсем отвыкли, да и зубов нет, да и вообще без струбанья-то...» Однако нельзя сказать, что мы проходили зря. Во-первых, послушали колхозное собрание, во- вторых, познакомились с хорошими людьми и многое узнали, в-третьих, унесли на память по отличному пальмовому рожку, которые лет через двадцать так же трудно будет достать на земле, как и живого мамонта. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ Каждому дереву — своя цена! Нанесет ветерком, и за версту услышишь, как цветет липа! Незримая река медового аромата льется от нее по яркому июльскому разнотравью. В тихую погоду несметное количество пчел слетается сюда на работу. Старое дерево, посветлев от цветения, гудит, шумит пчелами, мелькающими среди цветов и листьев. С одной липы больше собирается меда, чем с гектара цветущей гречихи. От цвета черемухи нет подобного проку, но цветет она рано, в пору весеннего пробуждения и буйства всех земных сил и соков. Поэтому и связана с ней лирика тайных встреч, первых свиданий, горячей девичьей любви. Но отцветают черемуха и сирень, жухнут травы, желтеют листья. Уж и пчел уносят в теплые душноватые омшаники. Кто заметит в сентябре ту же черемуху, кто обратит внимание на куст жасмина, кто заглядится на голые заросли шиповника! Но есть иное дерево. Мы, пожалуй, не замечаем его весной, оно не бросается нам в глаза в июле. Оно создает вместе с другими неяркими деревьями тот нужный зеленый фон, на котором и праздновали свое цветение, и выделялись, и буйствовали пышно цветущие. Чем ближе осень, тем заметнее и ярче становится это дерево, и когда совсем обеднеет земля и нечем ей будет порадовать глаз человека, вспыхнут среди долины яркие костры рябин, и люди сложат об этом дереве лучшие свои лирические песни. • То янтарные, то оранжевые, то ярко-красные проглядывают гроздья сквозь резную, филигранную зелень, и, глядя на них, мы изменяем красоте шиповника и жасмина. Едва-едва пожелтеют ягоды, как дети рвут их себе на игрушки. В августе все деревенские девочки украшаются янтарными бусами из сочных 59
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4