Здесь я должен забежать на несколько дней вперед и рассказать, как нам привелось услышать все же настоящую игру владимирского рожечника. Дело было под Суздалем. Серега остался писать разные суздальские уголки, а мы пошли посмотреть на Кидекшу. Известно, что в четырех километрах от Суздаля, у впадения Каменки в Нерль, на зеленом берегу стоит древнейшая, самая первая белокаменная постройка Северо-Восточной Руси — церковь во имя князей Бориса и Глеба. Юрий Долгорукий похоронил там дочь Ефросинью, сына Бориса и жену его Марью. Мы нашли церковь не только сохранившейся, ко и восстановленной, в прекрасном состоянии, словно строили ее не в 1152, а в 1952 году. Све- жепобеленная, она стояла, как игрушка, среди прибрежной зелени, отражаясь в спокойной светлой Нерли. От церкви с высокого места далеко проглядываются занерльские дали. Низкий дощатый мост перегораживал реку как раз под нами. Время от времени по нему осторожно пробирались грузовики. День шел к концу, да к тому же находила туча. Становилось сумрачно. Только церковь еще ярче светилась на фоне грозового неба. Замечали ли вы, как ярко горят фарфоровые стаканчики на телеграфных столбах, когда находит гроза, а тут не стаканчик — большое и красивое сооружение. Как бывает всегда перед дождем, мир затихал. В такое время случайный звук в соседней даже деревне (звякнет ведро у колодца, крикнет гусь, скрипнет тележное колесо) слышен далеко в окрестностях. В такую вот тихую минуту в занерльских далях и заиграл рожок. Казалось, он поет совсем близко за холмом. Нужно только перебежать реку и взобраться на холм, как тотчас увидишь, кто играет. А пел рожок переливчатую песню «В саду ягода-малина». Мы перебежали реку по дощатому мосту и, стараясь сохранить направление (рожок перестал играть), пошли по луговым травам. За холмом оказался широкий и глубокий овраг с глинистыми склонами. Ручьи дождевой воды нарыли по склону оврага множество извилистых руслиц, дно которых усыпано мелкими разноцветными камушками. Кругом следы коров, овец, коз. Направо овраг расширялся и выходил к той же Нерли, налево терялся в "кустах, уводил к дальнему лесу. Мы пошли налево. Кто-то изорвал находившую тучу в клочья, как неприятное письмо, и выбросил эти клочья на ветер. Теперь они летели по небу, кувыркаясь и перегоняя друг друга. Несколько капель упало на нас, но большого дождя можно было не бояться. Стало заметно светлее. Кидекша, а сзади нее и суздальские сорок-со- роков отдалились от нас., как будто мы перевернули бинокль. Они стояли, словно сахарные игрушки, под пологом темной тучи. Уж километра за три ушли мы от Кидекши, а никакого стада не попадалось. К тому же, углубившись в частый кустарник, мы теперь не видели ничего вокруг дальше, чем на десять шагов. Когда кустарник кончился, оказалось, что прямо перед нами сосновый лес, а левее, над ржаным полем, соломенные крыши неведомой деревеньки. Наверное, мы решили бы ночевать в ней, потому что наступал вечер, но снова заиграл рожок, на этот раз сзади, в овраге. Через четверть часа с пригорка открылась картина: по сумеречному полю идет человек в брезентовом плаще и брезентовой военной фуражке. Идет он тихо, не оглядываясь, а за ним, рассыпавшись по полю, так же тихо движется стадо. Наше появление было неожиданностью для пастуха: ведь поблизости нет ни тропы, ни дороги. — Заплутались, что ли? Наверно, на Суздаль пробираетесь? — На Суздаль. Мы не заплутались, а услышали рожок, больно хорошо играет, вот и свернули послушать. Идем, идем, а никакого рожка нет. — Ишь ты, — усмехнулся пастух и покосился на свою сумку, из которой торчал конец пальмового рожка. (Теперь мы ведь разбирались в них!) — Что же, любители нашей музыки? — Как же любители, если сроду не слышали! Любопытство разобрало. Разговаривая, мы все шли да шли впереди стада. Пастух торопился в село до захода солнца. Но дождь все-таки прыснул, и нам было предложено спрятаться в кусты. Мы сели, почти легли на влажную траву. — Ничего, — пошутил наш новый знакомый (звали его Василий Иванович Шолохов), — лиса от дождя под бороной скрывалась: все, говорит, не каждая капелька попадет. Большого не будет, разогнало главную тучу. В кустах было безветренно, так что дым от шолоховской цигарки висел возле нас, как если бы мы сидели в комнате. — С восьми лет вот так-то пасу, — рассказывал Василий Иванович, вызванный нами на откровенность. — Где только не пас: и в Ярославской, и в Костромской, и в Московской, и в Ивановской, и в Горьковской... Другую работу давай — не возьму. А на рожке я и в Москве игрывал. — Где же? — И в Доме ученых игрывал и в Доме писателей, по разным залам да театрам. Слушали нас очень здорово. Ну да и мы старались. Им, значит, скрипки Есе надоели, а наш инструмент в охотку, вроде как после печенья хлебушка черного поесть! •— Как в Москву-то попал?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4