ваются у крутой зеленой горы, не решаясь сбежать с нее на прибрежную луговину. Над одним домом, вернее над огородом этого дома, собирался к отлету пчелиный рой. Шум слышался издалека. Разреженное облако роя клубилось, клубилось, клубилось, становясь все меньше, но гуще и чернее. _ Манькя, чего глядишь! — закричал старик из соседнего дома. — Беги, ищи Катерину! Скажи, рой уходит, а я постучу покуль. Манька, девочка лет двенадцати, побежала вдоль деревни, а старик ушел в дом и возвратился с ведерком и палкой. Как известно, разный звон вызывает у пчел тревогу, и они торопятся сесть, привиться поблизости. Но стучать старику не пришлось. Пока он бегал в избу, рой оклубился окончательно и, приняв форму дырявой овчины, полетел навстречу солнцу. Старик проводил его, приставив ладонь к глазам, несколько присев при этом и все держа в руке ненужное теперь ведро. _ Ишь ты, ушел, подосадует Катерина-то! А кому-нибудь — находка. Или в лесу, в дупло сядут. Бывает и так. Около правления колхоза «Красное Заречье» на траве, на бревнах, на чем попало сидели колхозники. Мы подошли и присели тоже. Начиналось колхозное собрание. Понравилось нам уж то, что председатель начал не с международного положения, как это бывает на многих собраниях, он начал с дела: — Завтра начинаем покос! Давайте решим спереж, откуда начинать — от Лыковой межи или с Дмитрова луга? Тут поднялся шум. Каждый захотел высказать своё мнение. Решено было начинать с Дмитрова луга, но выяснилось, что у половины людей не хватает кос. — В сельпе разве нету? _ В сельпе!.. — послышались издевательские голоса. —В сельпе к сенокосу гвоздей ящик привезли да навески — ворота навешивать. Собрание решило командировать человека в Москву за косами. — Теперь вот что надо решить. Многие на делянках недобросовестно относятся к работе, сшибают верхушки, не прокашивают рядки. Как будем поступать с такими: пусть перекашивают снова или же начислять за работу им только пятьдесят процентов? Короче, чем бить их будем: горбом или рублем? — Ты подожди бить-то! — выкрикнул, а затем и поднялся один колхозник.— Верно, не прокашивается трава, а почему? Тоже надо обратить на свое орудие, то есть который вручен нам стру- мент. Струментина, она ведь что, в ней все может проявиться, а ты бить. Надо бить, да с разбором. Эта речь, смысл которой заключался, видимо, в том, что не всегда косарь, бывает и коса виновата, произвела сильное впечатление. Председателю пришлось стучать по бутылке с чернилами. — У себя на усадьбах тем же инструментом работаете, а качество? Небось ни травинки не остается. — Так ведь у себя-то мы ни за чем не гонимся, кроме как траву скосить, а на делянках — за трудоднем. Потом стали зачитывать длинные побригадные списки колхозников. Пока их читают, я успею сказать, что деляночная система эта во время сенокоса мне не нравится. Почему с давних пор самой любимой работой и самой любимой порой в деревне был сенокос? Потому, что он один из всех крестьянских работ проводился сообща, объединял всех, сдружал, коллективизировал. Весь год копались крестьяне каждый на своем клочке, а в сенокос выходили в одно место всем селом, или, как это называлось, всем миром, становились друг за дружкой, тягались (соревновались) друг с дружкой, в минуты отдыха балагурили, и это было как праздник. В полдень тоже все вместе выходили бабы разбивать валки, ворошить сено. Туда и обратно шли с песнями. И вот эту, самую коллективизирующую, самую сдружающую, самую объединяющую страду решили проводить по-новому: получай каждый свою делянку и вкалывай на ней в одиночку. Система эта введена для того, чтобы не осталось нескошенной травы, чтобы убрать ее всю. Но при прежнем, коллективном труде не оставалось в лугах ни одной неубранной сенинки. Собрание продолжалось. — Как вы помните, мы посылали письмо дедушке Махмуду Эйвазову — правда ли, ему сто сорок семь лет... Колхозники вспомнили про письмо, оживились, заинтересованно зашумели. — Вот пришел ответ от дедушки Махмуда. — И председатель стал читать письмо, где азербайджанский старожил благодарил за внимание, желал успехов. И хотя видно было, что писал он не сам, а написали за него, вся эта история была хороша и трогательна: заинтересовались, написали письмо, получили ответ, занимались этим на колхозном собрании. Что-то теплое и человеческое было тут. И то хорошо, что старика председатель называл не товарищ Магомет Иванович Эйвазов> а просто дедушка Махмуд. В начале собрания мы послали председателю записку, и теперь он объявил: — Вот какое дело! Пришли к нам люди, интересуются нашими рожечниками. Так что у кого есть рожки, большая просьба сбегать за ними и, так сказать, продемонстрировать. Народ повалил из правления. Но ушли не все. Человек пятнадцать мужиков осталось в правлении. Тут уж мы завели с ними разговор без посредства председателя. — Да, были трубачи у нас, были! Шибровы, бывало, на коронацию ездили, царю, значит, играть. 56
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4