.Женщина оказалась самой интересной собеседницей, правда, после того, как мы немало помучились, вызывая ее на разговор. С виду простая колхозница или, в крайнем случае, фабричная работница, она, оказывается, была депутатом Верховного Совета. Нам никогда не приходилось раньше разговаривать с депутатами об их депутатской работе, и мы засыпали женщину вопросами, выясняя подчас самые мелкие подробности. Прасковья Ивановна родилась в деревне и лет двенадцати от роду осталась круглой сиротой: отца с матерью в одночасье свернула холера. Пошла девочка Паша в няньки. Качала чужих детей, ела чужой хлеб, только думы невеселые были свои. Надумала Паша идти на фабрику Ивана Баженова — может, дадут какую-нибудь работу. С той поры прошло тридцать пять лет. Не стало хозяина фабрики, но она от этого не захирела. Наоборот, около одного захудалого корпуса поднялись красивые, с большими окнами корпуса. А там, где стояла казарма для ткачей, вырос большой поселок, почти город. Не бесследно прошли эти годы и для Прасковьи Фроловой. Она стала матерью четырех, теперь уже взрослых, детей, вдовой, рано потерявшей мужа. Профессия накладывает отпечаток. Ткачиха, а тем более многостаночница, не должна суетиться, делать лишние движения, нервничать. И Прасковья Ивановна не только на работе, но и всюду была спокойной, рассудительной женщиной. Словно бы ничего и не поделала, а в доме уже порядок, и ни соринки не найти, и дети во всем чистом, зачиненном. Взгляд у Прасковьи Ивановны прямой, добрый и тоже спокойный. А если есть какие заботы и печали, так это глубже, для себя, — у людей и своих забот хватает. На предвыборных собраниях, на встречах с избирателями Прасковья Ивановна слышала, что «народ выбирает лучших сыновей и дочерей», хотя и не могла понять, почему она лучшая. Слышала Прасковья Ивановна также, что она, как депутат, должна будет «служить народу» и «оправдать его высокое доверие». Но все казалось, что говорят это не про нее, а про кого-то другого и что кто-то другой будет служить народу, потому что она, Прасковья Ивановна, не знает, что для этого нужно. И только в то первое весеннее утро она поняла, что все говорилось именно про нее, что она отныне депутат и с нее, а не с кого-либо другого будет спрос. «И что же лежу-то я? — спохватилась тогда Прасковья Ивановна. — До лежания ли мне теперь?» Быстро встала, плеснула на лицо холодной воды, прибралась и только тут заметила, что час очень ранний, поселок спит и делать пока что нечего. Новенький, недавно поставленный телефон безмолвствовал. В окна широкими потоками лился весенний свет. Приемная депутата Верховного Совета СССР помещалась в отдельном каменном домике, в небольшой комнатке. Прасковья Ивановна вошла в нее и хозяйски оглянулась. «Так. Графин с водой, телефон, большой красивый стол, тепло. Но что это за конура? Случись два-три человека сразу войдут — повернуться негде. И слышно все из коридора, по душам человеку разговориться нельзя будет». Первой мыслью было пойти к директору фабрики (может, примет), поговорцть насчет помещения. Уже и платок накинула, но потом усмехнулась про себя, села за стол, сняла трубку. — Соедините с директором. Сергей Федорович? Не узнаете? Зашли бы ко мне в приемную. Дельце небольшое есть... Вместе с директором посмотрели соседнюю комнату, прикидывали, где разгородить, как лучше сделать. — Я с вами на фабрику пройду, — сказала Прасковья Ивановна директору. — Сюда-то я так заглянула. Дел пока нет никаких. Не успела Прасковья Ивановна произнести эти слова, как в дверь заглянуло сморщенное, часто мигающее личико. — Али сюда я попала? — запела старушка, и Прасковья Ивановна поняла, что это первый ее посетитель. — Сергей Федорович, — тихо спросила она у директора, — может, инструкция какая есть для депутата, как дела вести и прочее? — Вряд ли, — усмехнулся директор. — Тут придется не по инструкции, а по совести. Желаю успеха. — И он вышел, оставив Прасковью Ивановну одну. — Откуда ты пришла ко мне, бабушка? — Из Судогды, милая. Из самой, почитай, Су- догды. Бумагу бы мне. Потому как гонят. Прасковья Ивановна хотела спросить, какую бумагу и кто гонит, но старушка уже начала изливать свою душу, и остановить ее было трудно. — Сама-то я и не городская вовсе. И не люблю я город-то, шут его возьми. Дочка у меня в городе жила. Ну и с детками, с внучками моими, стало быть. И что же, милая, все под богом ходим, померла дочка-то, а детки, значит, остались. Я возьми да к ним и поселись. Ведь им тоже уход нужен. — Правильно ты, бабушка, сделала, что к ним переехала. — То-то правильно. А теперь гонят. — Кто гонит? Откуда? — Да из дому же и гонят. Не на меня, вишь, записан, а на дочку. А дочка-то померла. Понадобился им дом, а я, старая, что я им скажу, вот и гонят... — Не может быть, — вырвалось у Прасковьи Ивановны. — А дети как же? — А детей, говорят, в детдом возьмем. Да разве чужие люди уходят за ними лучше, чем я, 53
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4