воочию никто ничего не видел. Наконец сосед Костя, постарше меня лет на пять, пригласил вынимать вершу. Дело было под Бродовской Лавой. Приподнял он вершу над водой — и затрепыхалось, забилось в ней о мокрые прутья, грозя разворотить и вырваться. Костя закричал не своим голосом: «Нали... Гола... Щука!» Потом мы внимательно разглядывали на траве впервые увиденное зубастое отродье. С тех пор начала убывать рыба в Ворше. Вот, наверно, раздолье было первым щукам! Рыба непуганая, смирная. У нее и в инстинктах против щуки ничего не было. Сама небось в пасть лезла. Теперь-то пошли приспособленные поколения: действует зубастый естественный отбор. Теперь ежели уцелел пескарь, то его, воршинского пескаря, на мякине не проведешь! Про Воршу мог бы я рассказывать без конца: мало ли было рыболовных приключений, мало ли встречено на ней радостных зорь, мало ли слышано соловьев, мало ли похожено по ее ночным берегам! Одних стихов прочитал я ей уйму, и много стихов напела она мне своим ласковым тихим журчанием. И все это, весь особый, радостный, ни на что не похожий мир, под названием Ворша, начинался теперь у моих ног, в дубовой колыбели, среди цветов и травы с пшеницей в изголовье. Зеленые струйки переливались в черной траве, убегая к большой развесистой иве. Там ручеек поворачивал направо и струился вдоль большого оврага, сливаясь с другими родниками. Утром, теперь уж втроем, мы снова пришли сюда. Как изменилось все вокруг на утреннем солнце! Вместо зеленой лилась золотистая, почти огненная вода. С травы и цветов капали в нее тяжелые, седые, как жемчуг, капли. Родников оказалось семь. Но тот, у которого я побывал ночью, самый большой, называемый Гре- мячкой, считается главным. Теперь можно было разглядеть дно колыбели. Оно было песчаное, чистое. Там и тут мельтешили в неподвижной, как бы застекленной воде фонтанчики песка. Значит, там-то и вырываются из земли родниковые струи. Я насчитал шестьдесят мельтешащих песчаных фонтанчиков. Конечно, мы пили родниковую воду и умывались ею почти ритуально. А потом пошли по течению. Вода повела нас туда, где заплуталось во ржи да в клеверах мое невозвратное золотоголовое детство. ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ Этот день, как известно, начался у ключа, под названием Гремячка, у истоков реки Ворши. Мы шли, философствуя на тему, что появилось раньше — угро-финское название реки или славянское название ее истока, 50 Между тем солнце поднялось выше, роса обсохла и в пустом еще, промытом утреннем воздухе начали струиться, заполняя его, первые медвяные запахи. Был разгар цветения всех трав — душистая, яркая, пестрая предсенокосная пора. Иногда нас обдавало запахом чистого меда: наносило от пасеки. Пошли деревни, в которых старушка посмотрит, посмотрит на тебя из-под ладони, да и скажет: — А вроде бы человек-то знакомый. Не из Аленина ли будете? — Из Алешина и есть. — То-то вижу... — Почему? — По природе. Не Лексея ли Лексеевича сынок? — Его. — То-то вижу, вроде бы человек-то знакомый. Вскоре мы вошли в Журавлиху, вошли с другого, дальнего конца, оттуда заходить в нее мне до сих пор не приходилось. Я внимательнее стал посматривать в сторону протекавшей тут же речки. Не сидит ли где под кустом Петруха? Личность эта была примечательна. Бурдачев- ский сапожник Петруха меньше всего занимался своим ремеслом, почему и не вылезал из унылой бедности. Впрочем, семьи у него была одна жена, которая, говорят, похаживала по миру. Сам же виновник столь бедственного состояния семейного корабля и дни и ночи проводил на реке с удочками. Это был не просто рыболов-любитель, но одержимый человек, артист и, видимо, немножко поэт, потому что замечали его и без удочек, сидящим около воды по нескольку часов неподвижно. Всегда небритый, всегда в черной линялой рубахе, выпущенной поверх штанов, всегда босой, всегда с двумя удочками на плече и жестяным ведерком в руке — таков стоит передо мной Петруха. Он был бы, наверное, не причесан, если бы не стрижка под короткий ежик. Лет ему около шестидесяти. Один его удильник составлен из ореховой палки и можжевелового хлыста, другой — цельный, березовый. Леска сплетена из конских волос, вся в узлах. Поплавки из обыкновенных пробок'от бутылок поллитровой емкости. Пьяным я Петруху не видел. Поскольку дома его не ждали пироги да пышки, то он бродил по реке днями, ночуя тут же на берегу, питаясь то ушицей, а то деревенским обедом, выменянным на свежую рыбу. Про него говорили, что он знает «слово», потому что там, где иной просидит хоть неделю и не дождется поклевки, Петруха выхватывал рыбину за рыбиной, но предпочитал делать это без свиде
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4