маках начало хлюпать. И еще раз мелькнула надежда: такая роса обязательно возле воды. Запахло туманом. Он был густ и плотен. Вот я вошел в него по пояс, вот скрылся в нем с головой. Четкие очертания луны стушевались, как если бы на нее набежало облако. На дне оврага безмолвие охватило меня. Тогда в' лунном безмолвии послышалось далекое, но явственное бульканье воды. Я пошел на звук. От главного большого оврага отходил в сторону небольшой овражек — тупичок. Он был не более ста шагов в длину и кончался крутой поперечной горкой. У входа в него росла высокая ветвистая ива. Никаких деревьев или кустов вокруг этой ивы не было видно. По овражку-тупичку, гремя, журча, переливаясь, бежал ручеек. Он пробил себе узкое углубленное руслице, над которым разрослись травы так, что самого ручейка не было видно. Между тем луна вошла в такую силу, что свет ее лился на дно оврага, как бы рассеивая туман. У крутой поперечной горки, то есть у задней стенйи овражка, травы буйствовали невероятно. Оттуда плыл, наполняя овражек до краев, резкий, душноватый аромат дягиля. Его белые пышные шапки как бы зеленовато светились. Там, окруженная могучими травами, и была колыбель. Четыре дубовых венца образовали прямоугольный сруб длиною метра в полтора, шириною в метр. Черный поблескивающий сруб до краев был наполнен водой. Но я узнал об этом, только дотронувшись до воды ладонью. Она была так светла, что ее как бы не было. Выливаясь из сруба, вода обретала голос и видимость, потому что начинала переливаться, течь, быть ручьем. По склонам оврага цвел красными шапками дикий клевер, алели гвоздички, желтели лютики. Наверху, над тихой колыбелью реки, в самом изголовье, густая росла пшеница. Пыльца цветения долетала до родника. Пушинки одуванчиков невесомо опускались на хрустальную воду. Текущий по овражку, переливающийся ручей был зеленый, но я уж видел, представлял, как ярко сверкает и блестит он при утреннем солнце. Только так, среди травы, цветов, пшеницы, и могла начаться наша река Ворша. Встретится на ее пути и грязь, и навоз, и скучная глина, но она безразлично протечет мимо всего этого, помня свое чистое цветочное детство. Еще бежать и бежать этому ручейку, пока образуется первый бочажок и появится новое понятие — глубина. Еще не скоро разольется он чистой гладью, в которой отразились бы и прибрежный лес, и облака, и само солнце, а ночью — синие звезды. Еще не скоро сможет похвалиться этот ручеек- младенец тяжелым всплеском рыбины, рождающим на утренней воде багряные круги волн. Но вот уж и девушка, разгоряченная ходьбой, умылась в реке, вот уж подошла к ней женщина и унесла на коромысле два ведра прозрачной воды, вот уж метнулась от всплеска бойкая стая окуней, и удильщик забросил к осотке свою немудреную снасть. Деревни и села задымились по берегу реки (их не было бы здесь, если бы не она), зазвенели косы в прибрежных лугах. В сенокос парни по древнему порядку сбрасывают девушек прямо в платьях в теплую полдневную воду. Вот уже и первый мост через Воршу. С моста сыплется в реку разный мусор, и поэтому, поднявшись из глубины, ходят там, кормятся осторожные голавли. Появились названия: Долгий омут, Барский омут, Черный омут. Здесь река и втекла в мое детство, чтобы стать едва ли не главным в биографии. Ничто не влияет так сильно и так решительно на формирование детской психологии, как река, протекающая поблизости. Первый друг, первая игрушка, первая сказка — все это она, река. Не велика, не знаменита Ворша. Мало связано с ней легенд. Но неужели это так уж плохо, что никогда и никто не утопился в реке? Для славы нам нужно, чтобы бросали в воду царевен, чтобы обманутые красавицы прыгали с крутых берегов. Мы почитаем кровожадного и бесполезного орла и равнодушны к какой-нибудь там овсяночке, или пеночке, или мухоловке, спасающей наши сады и наши леса. И вот уж сама кровожадность орла, сама его жестокость ставятся ему в достоинство, воспеваются в стихах, песнях и поэмах. А между тем еще Салтыков-Щедрин говаривал, что орел — птица прежде всего хищная. К голосу классика можно было бы и прислушаться. Что ж трудолюбивая овсяночка, разве мы хвалим ее за то, что, крохотная, она уничтожает пуды всевозможной нечисти, или разве мы жалеем ее, когда настигнет, убьет, растерзает хищная птица? Вот и Ворша моя трудится неустанно за веком век, принося радость и пользу людям. А главная радость от нее детишкам. Как птица овсяночка, не поражает Ворша своим величием. Ольха да кувшинки, перламутровые ракушки да пескари, ветлы да черная глубина омутов. А то еще осыпаются на воду белые черемуховые лепестки, медленно уплывая вниз по течению. Я еще помню, как можно было голыми руками наловить в Ворше корзину рыбы. Великое множество водилось здесь голавлей, окуней, ершей, плотвы, гольцов, ельцов, пескарей, язей и иной рыбешки. На моей же памяти завелась в Ворше щука. Где-то в низовьях (кажется, под Шаплыгином) нарушилась мельничная плотина, и в водополку, по большой воде, пожаловали первые гостьи — пошли по деревням недобрые слухи. Однако долгое время 49
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4