с зеленым и темно-сиреневым граничит так резко. Над всем проплывают белые копны кучевых облаков, а еще выше—солнце. Нужно добавить лишь, что река выписывает у подножия подковообразного холма ни дать ни взять тетеревиный хвост, а домики наверху холма расставлены не в одну цепочку, а в две, да еще есть и поперечная улочка, доходящая своим концом до зарастающих, но все еще светлых прудов. Здесь, в крайнем около самого пруда доме, мы оставили вещи, напились чаю и теперь собирались побродить по селу и окрестностям. Дом был просторный и содержался в невероятной чистоте. Страшно было ходить по его крыльцу, по его сеням, по его половицам в горнице. Мы просили хозяйку, радушную старушку Марию Ивановну, настелить разных половиков и тряпок, чтобы смелее ступалось. Из прохладной деревянной чистоты дома нехотя вышли мы на улицу, где опять марило перед дождем. Из всех домов Варварина выделялся двухэтажный каменный дом с четырехугольным, тоже каменным, колпаком на крыше. Из колпака на четыре стороны смотрели полукруглые окна. Внутри дома, под колпаком, был некогда круглый зал, косые лучи света прорезали его сверху в четырех направлениях. И снаружи и внутри дом был в лесах, его ремонтировали под сельский клуб, а до этого в нем помещался детдом, а еще до этого жили помещики. Не все об этом доме нам рассказали здесь, в селе. Наоборот, мы пришли в село Варварино, уже зная очень много. Но одно дело — знать, другое — увидеть своими глазами. Сначала село принадлежало декабристу и, кажется, приятелю Пушкина — Михаилу Федоровичу Митькову, но во второй половине прошлого века им владела Екатерина Федоровна Тютчева, дочь поэта. Все это было бы само по себе мало интересно, если бы не одно событие. В 1878 году русская армия разбила турок и освободила Болгарию. На Балканах образовалось новое независимое большое государство. Границы его определялись Сан-Стефанским договором. Некоторые европейские государства были недовольны усилением Болгарии, и вот на Берлинском конгрессе Сан-Стефанский договор подвергся пересмотру. Русское правительство пошло на уступки: от Болгарии начали отрезать кусок за куском. А так как предшествующая война была очень популярна среди русской общественности, то, естественно, последующее поведение правительства вызвало всеобщее и сильное возмущение. Общественный деятель, публицист, председатель Славянского комитета в Москве, Иван Сергеевич Аксаков как ярый славянофил возмущался более других. Накануне своего решительного шага он писал: «Я спрашиваю себя: честно ли молчать в настоя44 щую минуту? Не прямая ли обязанность каждого гражданина сделать все то, что ему по силам и чего никто запретить не может: поднять свой голос и протестовать. Россию распинают, Россию позорят, Россию творят отступницей от ее исторического призвания и завета, — и мы все немы как рыбы!» Двадцать второго июня 1878 года Иван Сергеевич вернулся из своего Славянского комитета поздно, в возбужденном состоянии, и записал: «Копье пущено. Речь произнесена». Через несколько дней за эту речь ему прислали выговор от Александра II, отстранение от поста председателя и предписание о ссылке. «Согнуться мы не могли, пришлось нас сломать вдребезги», — ответил Аксаков. Достоевский в те дни напомнил ему: «Так я ж вам предсказывал, что вас вышлют за эту речь». Местом ссылки Иван Сергеевич выбрал имение своей свояченицы — село Варварино. Он был женат на второй дочери Тютчева — Анне Федоровне. Пока он ехал на перекладных, речь широко распространилась и в России и за границей под названием «Историческое проклятие Аксакова». Имя Ивана Сергеевича не сходило с уст. Пишет О. А. Новиков: «Все в страшном негодовании за изгнание Аксакова из Москвы за его правдивое слово. Если Аксаков заслужил наказание, то, очевидно, и я виноват, но тысячи русских думают и чувствуют так же, как он...» Пишет Петр Ильич Чайковский: «Мы переживаем ужасное время, и когда начинаешь вдумываться, страшно делается... С одной стороны — совершенно оторопевшее правительство, настолько потерявшееся, что Аксаков ссылается за смелое, правдивое слово...» Пишет П. Третьяков: «И вот Аксакову пришлось одному публично высказать, что чувствовали все прочие люди...» Пишет Крамской Третьякову: «Ужасное время. Точь-в-точь в запертой комнате в глухую ночь, в кромешной тьме сидят люди, и только время от времени кто-то в кого-то выстрелил, кто-то кого-то зарезал: но кто, кого, за что? — никто не знает. Неужели не поймут, что самое настоятельное — зажечь огонь?.. Неужели Аксаков прав, говоря в конце концов эти ужасные слова: «Замолчите, честные уста...» Результатом всего этого шума было то, что Павел Михайлович Третьяков предложил Илье Ефимовичу Репину незамедлительно ехать вслед за Аксаковым в село Варварино и написать с него портрет для своей галереи, той галереи, которую мы теперь называем Третьяковской. Репин принял заказ безоговорочно. В летописи сельца Абрамцева находим: «Илья Ефимович ездил во Владимирскую губернию писать портрет Аксакова, который был в административной ссылке».
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4