сках был некогда барином помещик Калачев? На !то молодайки отвечали, что был когда-то барин вон в тех кустах его дом стоял), но Калачев ли он был, не знают. Значит, «кроткие, трудолюбивые» рестьяне давно забыли своего «благодетеля». У одной из этих женщин мы купили молока, такого густого и холодного, что еще за весь поход не встречалось лучшего. Женщины нам сказали, что в правлении теперь никого нет — все в поле, На самом же деле в одной из комнат я нашел мо- лодого парня, разбирающего за столом бумаги, Парень не брился несколько дней, и теперь на под- ородке и над верхней губой у него выросли длинные редкие волосики. Он, не поднимая глаз от бу- маг, протянул мне руку, предложил сесть, и так дуг против друга мы сидели некоторое время. Потом парень кончил читать бумаги, откинулся на спинку стула и представился здешним агрономом. Звали его Александром Михайловичем Дьяч- ковым. Я долго не мог объяснить цель своего прихода. Начал издалека — о Ленинской библиотеке, о помещике Калачеве, о его книжке. И вот, мол, потянуло зайти посмотреть. Как-никак, прошло сто лет. Александр Михайлович все очень хорошо пошл, обрадовался, заинтересовался, бросил свои бумаги. — Так-так, значит, освещались лучиной? Здо- ово! И свадьбы с разрешения помещика? Ну, а брок каков? Копаясь в записях, я стал отыскивать нужное: Оброк пятнадцать рублей серебром в год, да ка- зенных податей и земских повинностей с тягла — по три с полтиной. А за выгоны по полубарану, одной курице и двадцать яиц. А бабы доставляют по десять аршин холста. Барщина три дня в неделю». — 'Так. Ну еще что про наших предков пишут? — Вот... «Человек пять крестьян есть грамотных. Несколько мальчиков обучаются, по распоряжению помещика, церковной грамоте и ремеслам: колесному, тележному, кузнечному, сапожному». — Ишь ты, пять грамотных! У нас теперь все грамотные. Однако насчет ремесел — упущение. Ни колесников, ни тележников нет. — «Земля обрабатывается пароконной косулей и деревянной бороной... —читал я дальше,— весь хлеб снимают серпом, и осенью, более по но- чам, обмолачивают цепами. Молотильщики нани- маются за сто снопов двадцать копеек серебром, на хозяйских харчах...» — Чудно, — удивлялся агроном, — словно не про нашу деревню, а про другое царствие. — Это и было другое царствие. Однако не смейтесь! Сейчас я прочитаю нечто интересное, особенно вам, агроному. Слушайте: «На буду- щий год я попробую сажать картофель по маркеру, проезжая им крест-накрест, для того чтобы можно было пропахивать картофель вдоль и поперек борозд». — Черт возьми! — закричал агроном, вскочив с места. — Да ведь это квадратно-гнездовой способ в чистом виде... У нас, в Весках, сто лет назад! Да это я сейчас же списать должен. Это же лучшая агитация для колхозников: барин умел, а мы что — хуже? Или вот что, ты мне скажи, где достать эту книжку, я ее выпишу. — Обратитесь в Ленинскую библиотеку, они, может быть, вышлют. Случай исключительный! — Вышлют? Не могут не выслать. Я в район пойду, все отношения возьму. Это же агитация! Ну, а про урожаи он ничего не пишет? — Пишет... «Рожь на помещичьем поле родилась сам-пят. У крестьян, видимо, меньше». — А овес? А пшеница? А греча? — засыпал меня вопросами Александр Михайлович. Я снова зарылся в записи. — Пшеницы ему не удавались, а овес... Про овес я не записал и про гречу не записал. — Жалко. Ну да я выпишу эту книжку. Должны мне ее прислать, как вы думаете? А колхоз у нас семеноводческий. Элиту выращиваем, зернышко к зернышку. Он вышел проводить меня на крыльцо, и мы, оба довольные встречей и разговором, тепло попрощались. — Стой! — закричал вдруг агроном. — А там ничего нет насчет навоза? Пришлось снова доставать бумаги. — Насчет навоза... Так... «Бельмо лечат...» Это не то... «Сена семь тысяч пятьсот пудов...» Не то... «Картофель на патоку...» Не то. Ага, нашел: «Навоза валят семьдесят возов на десятину, возят в начале июня два дня, на третий запахивают». — Вот спасибо. Да вы далыне-то куда? Пешком? Не годится. Мы вас мигом. Через пять минут к правлению подкатил грузовик. Александр Михайлович так начал обижаться на наш отказ, что пришлось залезть в кузов. Автомобиль рванулся навстречу выползающей из-за леса фиолетовой туче. Крупные дождины хлестали нас, подобно картечи. Но по земле, истомленной в зное, разливалась свежесть, прохлада и неизъяснимая легкость, от которой хотелось петь и орать несообразное. Еще не скоро, недели через три, дождь станет проклятием. Пока он был благодатью, и люди поднимали навстречу золотистым, летящим из голубизны каплям просветленные улыбками и надеждой лица. В Числовских Городищах мы постучали в крышу кабины. Крупный дождь, успевший прибить пыль, но не успевший развезти грязь, перестал. В воздухе сталкивались во время дождя, бились, раздроблялись друг о друга капли, порождая мельчайшую 41
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4