терпеть не может симфонической музыки, другой затыкает уши от хора Пятницкого. Зачем же вы всем поголовно навязываете и то, и другое, и третье? Это грубо, жестоко и... некультурно! Начальник, кажется, перестал понимать нас. Но мы продолжали: — Может быть, кому-нибудь захотелось почитать книгу, сочинять стихи, писать музыку, да и просто выспаться. Но заниматься всем этим у вас невозможно, вы оглушаете человека, вы не даете ему сосредоточиться. При словах «писать музыку» белобровое лицо начальника оживилось, и он собрался уж расхохотаться, но потом скис и как бы говорил всем своим видом: «Валяй, валяй, заговаривайся!» — Наверно, есть больные, которым нужен покой, а вы его нарушаете. — Это есть. Что есть, то есть. И кляузы, то есть письма, тоже были. — Наверно, есть дети, которых матери не могут усыпить из-за вашей иерихонской трубы? — Есть и такие. Несколько сигналов поступало. Но масса, народ любит радио, любит бодрую музыку, это поднимает дух... Мы вышли на улицу под звуки марша, метавшиеся по городу со скоростью трехсот тридцати трех метров в секунду. Звуки наталкивались на дома, меняли направление, дробились о крыши и, отскакивая, терялись в зеленых просторах колок- шанской поймы... Вечером этого дня жители Юрьева с удивлением оглядывались на прохожего странной наружности. Он был длинный и тонкий, как жердь. На голове его красовалось свитое в виде чалмы полотенце. Лицо покрывала черная густая щетина — по крайней мере дней десять он не брился. У черной курточки, надетой на голое загорелое тело, были выше локтя закатаны рукава. Огромное пространство от курточки до земли заполняли синие сатиновые шаровары. На ногах человека ничего не было, башмаки болтались, привязанные к рюкзаку шнурками. Вглядываясь в черную густую щетину, можно было разглядеть, что это совсем молодой парень с веселыми черными глазами и припухлым ярким ртом. Больше всего смущал юрьевчан плоский деревянный ящик, таскаемый парнем на ремне через плечо. Одни предполагали, что это цыган-коновал, другие принимали его за бродячего фотографа, третьи — за фокусника: смущала чалма. Но в ящике нетрудно было угадать обыкновенный этюдник. За ужином в чайной мы разговорились, как старинные друзья. Сергей Куприянов (в дальнейшем Серега) тоже пустился путешествовать. А так как и ему и нам было все равно, в какую сторону двигаться, то мы и решили объединиться. Так нас стало трое. Серега рассказал, менаду прочим, что в Кольчугине разразилась гроза. Наконец-то ливень напоил жаждущие колхозные поля. После знойных томительных дней мы вступали в полосу освежающих гроз и ливней. ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ По утреннему холодку, бодрым, спорым шагом, мы, не заметив как, отмахали километров восемнадцать. Небо, ранее либо совсем безоблачное, либо все в торжественных золотистых облаках, теперь то тут, то там начинало вдруг наливаться синевой с багряным оттенком. Синева густела, темнела, ширилась. Оттуда тянуло свежестью, там шла гроза. Мы, правда, еще не попали ни под один хороший дождь,- но нужно было этого ждать. Деревянный мост отражался в речке, заросшей кувшинками и прочими водяными травами. Налево от моста уходила к старинному парку тихая зеленая заводь. Направо горел под солнцем мельничный омут. Мы долго смотрели с моста в воду на снующую в зарослях рыбешку, пока негромкое постукивание мельницы не привлекло нашего внимания. Пошли посмотреть, что делается внутри. Внутри мельницы весь пол был уставлен мешками с мукой. В пыльном и пахнущем мукой полумраке сначала ничего не было видно, потом шевельнулась тень, и, приглядевшись, мы увидели женщину, ловко завязывающую мешок. Она подошла к нам, ближе к воротам, к свету. Это была женщина худощавая, лет сорока, со спокойным, седоватым от муки лицом. — Мешки-то все ваши? — спросили мы, чтобы что-нибудь спросить. — Все мои. Троица скоро, нужно белой мучки смолоть. Здесь очередь — не добьешься, каждому нужно. Теперь вот очередь моя. Одним словом, мели, Емеля, — твоя неделя. — На серой мучнистой маске сверкнули вдруг белые молодые зубы, и мы поняли, что женщине не сорок лет, а гораздо меньше. — А что ж, если не троица, то и молоть не надо? — Свеженькой к празднику-то. А так мы целый год с булками. Наши булки пышнее ваших. — И снова сверкнула озорная улыбка. — Каких наших? — Известно, городских. — Мужа послала бы на мельницу мешки-то ворочать. — Бери замуж, будешь мешки ворочать! Прежнего, видно, не дождусь. — Сколько у вас этого... хлеба-то? — Хватит на мою вдовью долю — две с половиной тонны в прошлом году получила. Теперь день боюсь пропустить без работы. На мельнице 37
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4