ногатое, усатое существо, похожее на мокрицу. Это водяной ослик, мирный поедатель всего, что гниет. А вот совсем уж чудно, завитушками вниз, скользит по поверхности воды улита-прудовик. Для нее поверхность воды — потолок, она и движется по нему как бы вниз головой. Между тем отделился от черной глубины и несется стрелой черный обтекаемый снарядик. Теперь хорошо видно, что это тигр подводных джунглей — жук- плавунец. Сейчас он выставит наружу кончик брюшка, подышит, наберет воздуху и снова канет во тьму. Подобно тому, как маленький кровожадный соболь нападает на кабаргу, впиваясь ей в затылок, жук-плавунец бросается на рыбу, гигантскую по сравнению с ним, и подчас одолевает ее. А если и не одолеет один, то запах крови соберет армию собратьев, и тогда уж быть рыбе растерзанной. Посидев подольше, увидишь, как из той же придонной тьмы вдруг появляется большая тень, — это выплывает гигантский жук-водолюб. Ему тоже нужно подышать воздухом. Если же запастись терпением и если посчастливится, может быть промелькнет и серебрянка'— удивительный паук, строящий себе подводный домик из пузырьков обыкновенного воздуха. Про пиявок нечего и говорить — снуют, извиваются черные бархатные ленточки, наводя ужас на купальщиц, подобных моей спутнице. Словно шарик ртути, пролитой на стекло, но только иссиня-черные, катаются и юлят вертячки. Как циркачи на резиновой сетке, пляшут на упругой поверхности воды водомерки. На мостках мы разбили наш «табор», устроили купание и стирку. Вода была свежа и прохладна. Она золотисто мерцала в глубине, просвеченная утренним солнцем. Постепенно просыпалось село. К двум косилкам, стоявшим поодаль, прошли четверо мужчин; они не спеша покурили и еще более не спеша стали копаться в машинах. Женщина с корзиной подошла к пруду и начала полоскать белье невдалеке от нас. Она рассказала, что пруд совсем было зарос, но прошлый год экскаватором его вычистили, углубили, и теперь он еще поживет. «Омолодился пруд-то наш»,— сказала женщина. Две девочки и мальчонка-бутуз, все трое русоголовые, синеглазые, забрались на упавшую ветлу и затеяли там игру. Она кончилась тем, что мальчонка-бутуз свалился в воду, после чего ему было приказано сидеть на берегу и сохнуть. День начался. Мы уложили вещи и двинулись в глубь села. У председателя Клиновского колхоза Ношина в этот день случились три неприятности. Во-первых, утонула девятипудойая супоросая свинья. Во-вторых, из соседнего, Фроловского, колхоза приехала делегация. Они, эти колхозы, соревнуются, и теперь люди захотели посмотреть, чего Ношин у себя достиг. А так как в Клинах по сравнению с селом Фроловским дела были плохи (свинья потонула, поросята в двухмесячном возрасте, как по уговору, дохнут, на скотном дворе грязь), то делегация была неприятностью. Мы слышали, как отчитывали Ношина фроловские колхозницы, видели, как он краснел перед ними, словно мальчик перед учительницей. В-третьих же, в довершение всех бед, откуда ни возьмись появились некие путешественники, которым все надо знать. Ношин стоял небритый, в синей рубахе и в сшитых чуть ли не из шинельного сукна черных штанах. Эти получугунные штаны, надетые, видимо, ради делегации, да еще и подвернутые снизу, чтобы не грести пыль, вызвали у меня к их обладателю чувство, похожее на жалость. Мы решили не допекать больше председателя и ушли в старинный липовый парк, чтобы пересидеть там часы зноя. Когда лежишь в прохладе, в голову лезут всякие несообразные мысли. Например, вдруг возник вопрос; что глуше — село Клины, расположенное в двухстах километрах от Москвы, или поселок Амдерма, затерявшийся в Заполярье, на берегу Карского моря? В этой Амдерме однажды сидели мы, отрезанные от всего остального мира, в ожидании хоть какого-нибудь самолета, который вывез бы нас на Большую землю. Прошло дней десять, и каждый из десяти дней равен был месяцу, потому что, когда с утра до вечера прислушиваешься, не пробивается ли сквозь вой пурги металлический шум моторов, время стоит на месте. И вот — моторы! Все мы бросились к аэродрому, навстречу неведомым людям, прилетевшим за каким-то лешим в ту же Амдерму. По сходням самолета спокойно сходил мой хороший приятель, однокурсник по институту, Миша Скороходов, и поговорка, говорящая, что мир тесен, нашла себе блестящее подтверждение. Потом мы пили спирт, и Миша, впервые в жизни увидевший море, да сразу Карское, все стремился убежать от меня в зеленый, с ледяным крошевом прибой, а я ловил его за полы пальто и оттаскивал на сухое место. Значит, в Амдерме два знакомых друг другу журналиста встретились и при этом не очень удивились встрече; чего не бывает! А возможно ли, чтобы два журналиста встретились также в селе Клины? Это исключено совершенно. Значит, отсюда можно сделать вывод, что Клины глуше Амдермы. Мест, где не ступала бы нога человека, теперь, пожалуй, не найдешь. Но зато сколько мест, где не ступала нога корреспондента! С этой точки зрения мы пробирались теперь по девственным, первозданным местам. Мы шли, как первооткрыватели, и всё — от ветки цветущей брусники до председателя колхоза, от могилы фельдмаршала до растущих надоев молока, от оранжевой ниточки с2
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4