верхние слои древесины. Тракторист был опытный, он ловко лавировал, заводя нас все дальше и дальше в глубину леса. Скоро мы поняли, что идем не так, но слишком много осталось за нами ложного пути, чтобы возвращаться и все начинать сначала. Тракторный след привел не в деревню, не на поле, не к сторожке лесника, ни даже хотя бы на другую дорогу. Расступились седые, в лишайниках, свисающих длинными бородами, ели, и открылось взгляду огромное поле битвы, вернее — избиения деревьев людьми. Тракторный след развернулся и много напетлял, накружил на порубке. Там и тут лежали в кучах не вывезенные еще березовые бревна. Тощие деревца поднимались в нескольких местах, вызывая ощущение сиротливости; у одной уцелевшей березы была сломана (падающей соседкой) вершинка, она свисала на кожице, засохшая и черная, тогда как береза сама зеленела и даже лопотала что-то под утренним ветерком. На краю порубки валялась, опрокинутая набок, большая железная печка, свидетельствовавшая о том, что лес рубили зимой. Пни, щепки, обрубки, сучья производили бы более удручающее впечатление, если бы порубка не успела зарасти неизвестно откуда взявшимся стебелястым лилово-красным кипреем. Медленно обошли мы порубку кругом и не нашли ни одной тропы, которая уводила бы отсюда. Заплутавшиеся в лесу бродяги лезут на высокое дерево и оттуда обозревают меетность. В книжках про это пишут так: «Напрасно вглядывался он в туманные дали. Лесной океан расстилался до самого горизонта, и не было ему ни конца, ни края». Порубка занимала низину, и я слез бы с дерева, действительно не увидев ничего, кроме того же леса, если бы в далеком просвете между черными вершинами елей не проглянула яркая, солнечная зелень поля. Теперь без всякой тропы стали мы пробираться сквозь лес, заботясь только о том, чтобы сохранить направление. Хлюпала под ногами сырь, трещал валежник, руки покрывались ссадинами. Но уже нарастал (как под реостатом), все нарастал и нарастал свет. И когда кончились последние деревья, сказочно разостлался перед нами луговой ковер, взбегающий на пригорок. На пригорке дымилась ранними лиловыми дымками неведомая нам деревушка. Правее, на отдаленном холме, виднелось село. Метрах в двухстах от нас, в кустарнике, слышались мужские голоса, и мы пошли на них, чтобы все хорошенько расспросить. Через кустарник сочилась речушка, иногда она разливалась небольшими лужами. По одной из луж лазили четверо мужиков с семиметровым бредешком. Он был не столько вымочен в воде, сколько выпачкан в голубоватой илистой грязи. — Неужели здесь водится рыба? — Шел я вчера под вечер мимо речки, — рассказал один из рыболовов, — гляжу, а он, стервец, ходит! — Кто ходит? — Щурец, кому же здесь ходить! Мы, значит, пораньше да сюда. Вон тринадцать щурят вывели. На траве валялись тощие оскаленные шурята. — Щука водится, и другая рыба должна быть! — Нет, иной рыбы незаметно. — Чем же питается щука? — Она больше мышами харчуется. — Так и не поняли мы, смеялись над нами рыболовы или говорили серьезно. — Поля кругом, мыша прорва, который попадет в воду — конец. — Жди, когда попадет. — Будешь ждать, если жрать нечего. Вон они как отощали. Деревушка на бугре называлась Федоровной, а село на холме — Клинами. Мы пошли в Клины межой горохового поля. Золушке, проснувшейся утром в своей каморке, роскошный вечерний бал в королевском замке казался сном. Она и не поверила бы в этот сон, если бы не золотая туфелька под подушкой. Матрос, вернувшийся к хлебопашеству в каком- нибудь лесном краю, будет хранить обломок коралла, и, может быть, к старости, когда туманная голубизна экваториальных морей станет казаться давно приснившимся сном, этот коралл и напомнит матросу о том, что океаны шумят и сегодня. Нам, вышедшим в светлые поля, наваждением, сном показалась лесная морока. Выход на поля был как пробуждение, и лишь букетик лесных цветов — прохладной нежной грушанки, серебрящейся в руке у Розы и так не похожей ни на что полевое, — утверждал существование леса, только что пройденного нами. У околицы села, весь в кучевых облаках и отраженном камыше, лениво курился пруд. Пышнее кучевых облаков зелеными клубами поднимались из земли ветлы. Они были стары и огромны. Внутри у них была труха, но еще хватало сил тянуть, поднимать на подоблачную высоту земные соки. Одна ветла упала в пруд, и теперь по ней можно было ходить. В большом пруду она потерялась, утратила свое горделивое величие, ее хватило только на то, чтобы достать верхушкой до того места, где кончались прибрежные камыши и начиналось чистое зеркало воды. Словно брызги от рухнувшей в воду ветлы, взметнулись вверх от лежащего трухлявого ствола зеленые молодые побеги. Прочные дощатые мостки с перильцами уводили от берега на глубину, при которой не видно дна, хотя мне никогда не приходилось встречать пруда со столь чистой, прозрачной водой. Это не мешало, впрочем, водиться тут всякой живности. Вот пробирается, ползет по подводному стеблю 31
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4