из всех нас был причастен к настоящему рабочему классу, потому что одно дело — повар или прислуга у господ, а другое дело — рабочий железнодорожных мастерских. С этого-то все и началось. Мы жили изолированным мирком, и никакие волнения к нам не проникали бы, если бы не этот Васька. Отец приносил новости из депо домой, они доходили до Васьки и, значит, до нас. Дело кончилось тем, что однажды мы решили: нужно действовать и нам. Отставать, что ли, от российского пролетариата, разве мы не тоже пролетариат? Действовать так действовать, но вот как? Яшка, тот сразу за свое: нужно, говорит, просвещаться, нужно овладевать культурой, без этого, говорит, нельзя управлять государством. Управлять государством, по правде говоря, никто из нас шестерых не собирался, но все же мы стали просвещаться. Доставали дешевые книжонки с разными нравоучениями. Скучновато, а все равно просвещаемся. И надо же было попасться среди всех этих книжонок брошюркам о Нате Пинкертоне. Тут уж мы так увлеклись просвещением, что за уши не оторвешь. Следующее, что мы придумали организовать, была касса взаимопомощи. Эту идею тоже Васька принес. Касса будто сплачивает, укрепляет солидарность рабочего класса. Ну, солидарность так солидарность. Стали мы по пятачку в месяц вносить в кассу. Кассиром избрали Никишку. Но только не оправдал он наших надежд. Погубила Никишку пагубная страсть к бильярду, и проиграл он всю нашу кассу в сумме шестидесяти копеек. На серьезное перешло незаметно. Однажды вечером, когда все легли спать, но еще не спали, в самые интересные часы нашей жизни, в часы увлекательных рассказов и душевных разговоров, Васька вдруг задал Никишке невинный, казалось бы, вопрос: — Ты чем сегодня целый день занимался? — Пустяками. Настоящей работы сегодня не было. Пришлось ножницы точить. — Сколько же ты их выточил? — Штук тридцать, наверно. Да тебе зачем? — А сколько стоит одни ножницы выточить, ну-ка, скажи? — Пятнадцать копеек. — Значит, ты заработал сегодня четыре с полтиной. Да ты, брат, богач! Никишка даже приподнялся на койке. — Чего болтаешь? — Как же, простой расчет. Помножь пятнадцать на тридцать, вот и получишь четыре пятьдесят. Я тоже вчера отремонтировал кое-какой хирургический инструмент. Пятерку шутя зашиб. — Да ты к чему все это, что на тебя нашло? — А то и нашло, что грабит нас хозяин. Мы ему каждый день по пятерке зарабатываем, а он 26 нам одиннадцать копеек, да и то не на руки, да еще хозяйка половину пропьет. А харчи — вы сами знаете. Объедки со своего стола в мясорубку пускают, и вот, пожалуйста вам, форшмак. С чего бы это нас каждый день форшмаком кормить? Да с того самого, что объедками питаемся. — А ведь и правда, братва, правильно Васька говорит. — В баню тоже редко ходим. -— А какие его права в город нас после работы не пускать, что мы, в тюрьме, что ли живем? — И спим в чулане, без окон, без щелей, в духоте задыхаемся. Про сон мы все забыли. До утра шептались, возбужденные, возмущенные, как бы захмелевшие, и гнев закипал в груди. — Разговор разговором, а делать-то что? — Что все рабочие делают на больших заводах? Бастовать нужно, вот что! — Бастовать?! Какая же из нас шестерых забастовка получится? — А вот и получится. Сейчас самый момент. Хозяин выгодный срочный заказ. получил, очень он заинтересован его выполнить. Если мы откажемся работать, он на все для нас пойдет. Пропустим момент — нам же хуже будет. — А просить чего? — Нужно подумать. Через полчаса требование из четырех пунктов мы записали огрызком карандаша на осьмушке бумаги. Требования были такие: в баню ходить четыре раза в месяц, порционные деньги получать на руки, после работы уходить куда хотим, в воскресенье уходить на целый день. Часа три осталось нам на сон. Утром встаем, переглядываемся, но отступать друг перед дружкой не смеем. А робость берет. Как-никак, мальчишки, не то что там жандармов или тюрьмы — отца родного боимся. Тут новый вопрос: когда начинать забастовку — до завтрака или после завтрака? Васька, как самый последовательный пролетарий, высказывался за то, чтобы и не завтракать и уж тем одним показать характер, но большинство с ним не согласилось, решив, что на сытый живот бастовать будет легче. Часы пробили семь, время приступать к работе, мы не приступили. У каждого мороз по коже. Служанка в мастерскую заглянула. — Мальчишки, пора трудиться! — Ступай скажи хозяину, что мы работать отказываемся, пусть приходит вести переговоры. Адель испуганно посмотрела на нас и убежала. В дверях мастерской появилась хозяйка, но с ней мы разговаривать не стали. — Хозяина зови, Кирилла Ивановича! Хозяин прибежал в нижнем белье. Голос с похмелья хриплый, глаза красные. — Что, бунтовать? Ах вы, сукины сыны! В Сибирь упеку!
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4