машних харчей. В городке у нас никакой промышленности не было, окромя кустарей: ведро сколотить, самовар вылудить, кастрюлю запаять... Отец же надумал сделать из меня настоящего металлиста. Вот под вечер прибежал я с рыбалки домой (как сейчас помню, пару линьков выудил), а в избе у нас сидит маляр, дядя Моисей. С матерью разговор ведут. — Отвезу, отчего же не отвезти, — говорит дядя Моисей. А мать ко мне обращается: — Завтра поедешь в Питер к отцу, смотри не потеряйся по дороге, за Моисея Прохорыча держись, да и в Питере-то хорошенько!.. Отец мой был очень религиозен. Первым делом повел меня в часовню Христа Спасителя служить молебен. Отстоял я там со свечкой, отпели там мое хоть и бедняцкое, а все привольное детство, и дал отец два дня отдыху. — А там, слышь, и определять поведу. По Троицкой улице возле дома двадцать восемь остановились. Дом двухэтажный, деревянный, он и сейчас еще цел. Дернул отец за проволоку, задребезжало в глубине дома. Ждем. Пока ждали, успел я прочитать вывеску: «Слесарно-механические мастерские Карпоновского». Открыл сам хозяин, сутулый старик лет шестидесяти, с седой бородищей, маленькими глазками и большим багрово-сизым носом. Я уже понимал, отчего такие носы у людей получаются, потому как и у отца не от церковных поклонов некоторое покраснение замечалось. За хозяином и хозяйка выплыла, маленькая, толстая, еще и не причесанная, а было уже не меньше двенадцати часов. Теперь-то я понимаю, что дела Карпоновского в то время шли к концу. Появилась фабричка, производящая хирургический инструмент, и кустарная мастерская, занимающаяся тем же, не могла выдержать конкуренции. К моему приходу Карпоновский ничем уж не гнушался: ножи точить, ножницы, самовары, никелировать — все, пожалуйста. Рабочих он не имел ни одного человека, работали у него ученики. Я теперь должен был стать шестым. — Значит так, — диктовал хозяин моему отцу. — Раньше трех лет парень твой уйти от меня не может. В день кладу ему одиннадцать копеек, получать он их будет харчами, а на руки — ничего. В баню — два раза в месяц. В город в воскресенье на четыре часа. После этого хозяин повел нас показывать спальню. Это была комната без единого окошка, скорее не комната, а чулан. Вплотную друг к дружке, образуя как бы нары, стояло шесть коек. Из спальни дверь вела в мастерскую. И вот я стою, окруженный пятью ее обитателями, у которых появление новичка вызвало законное любопытство. Хозяин с моим отцом ушли совершать спрыски. Приняли меня, новичка, хорошо: ни злых шуток, ни подвохов, ни запугиваний. Как будто со старыми дружками встретился. Сначала они мне одинаковыми показались. Потом уж каждый приобрел свое лицо, свой характер. Только один парень выделялся из всех остальных с первого взгляда — Никишка, статный русоволосый молодец, родом из Рязани; он был, конечно, здесь и главным, и старшим, и самым авторитетным. От него-то, видимо, и зависела атмосфера дружной семьи, царившая в мастерской. По вечерам, после двенадцати часов работы, мы, лежа на койках, рассказывали друг другу небылицы. Это сближало, сдружало нас. Постепенно я постиг взаимоотношения -людей в этом доме и характер каждого. Никишка, как я правильно определил с первого раза, был нашим атаманом. Он не боялся хозяев, потому что им дорожили, на нем, на его золотых руках, держалось производство. Это именно он, выловив ерша из супа со снетками, положил оного ерша на стул и на глазах у хозяйки выстегал веревочкой, приговаривая: «Вот тебе, вот тебе, всех снетков в тарелке .пожрал!» С этого раза в супе стали попадаться снетки. Второй по старшинству, Яшка, был такой же здоровяк, как и Никишка, но не было в нем того веселья и юмора, того легкого отношения к жизни, которое так и сквозило в каждом слове, в каждом жесте Никишки. Яшка стремился к самообразованию, читал много книжек и поэтому ходил раздумчивый. Он все время пытался рассказать о Льве Толстом' и его учении, за что мы над ним подсмеивались, но он не сердился. — Смотри, помрешь от воспаления мозга, — предрекал Никишка. Лешка, жидкий парнишка с гладенькими жидкими волосиками, был сын лакея. Однажды под его подушкой мы обнаружили недоеденное пирожное. Взять было неоткуда — ни купить, ни украсть. Значит, дала хозяйка. Тогда за что? За какие-такие заслуги? Так мы узнали, что Лешка занимался ябедничеством. — Темную ему устроить, — предложил кто-то из нашей компании. — Разве можно бить человека! — возмутился Яшка, начитанный в толстовском учении непротивления злу. — Да, бить не будем, — согласился и Никишка. — Объявим Лешке бойкот. Чтобы ни одного слова никто с ним не говорил. Взвоет! Лешка взвыл на вторую ночь. Я проснулся от громких всхлипываний по соседству. Проснулись и все остальные. Тут же Лешка дал нам слово, что с ябедничанием будет покончено. У одного нашего товарища, Васьки, отец работал в железнодорожных мастерских. Васька один 3 Зак. № 1390 25
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4