блеском, как если бы луч солнца высветил паутинку, спрятавшуюся в еловой тени. Да, да, вот теперь различают глаза, как нечто неуловимое, почти невидимое пробегает через станок, временами поблескивая. — Помилуйте, ведь это тоньше волоса, как же вы ее тянете? — Волос! Волос — грубая веревка по сравнению с нашей проволокой. Тянуть ее нетрудно, а вот как мы ее ткем!.. Нарастал, между тем, по мере продвижения нашего по огромному цеху, шум ткацких станков. Сотканная из невероятных проволочек ткань была зрима, осязаема, даже прочна. То совсем золотая, то серебристая, она красиво переливалась на свету. — Вот бы на кофточку, — не удержалась моя спутница. — Можно и на кофточку, только очень дорого обойдется. — Зачем и кому нужна такая ткань? — Видите ли... у нашего завода более девятисот потребителей — перечислять трудно. Как все же получается проволочка, по сравнению с которой человеческий волос — грубая веревка? Нам показали и это. Берется алмазик величиной со спичечную головку, с двух сторон его делают плоским, потом опускают в электролитный раствор и подводят иглу. С иглы начинает стекать электрическая искра, что-то вроде беспрерывной миниатюрной молнийки. За двенадцать часов молнийка пробивает в алмазе микроскопическую дырочку. Сквозь эту дырочку и будет протягиваться проволочка. Внутренние стенки дырочки, различимые лишь в микроскоп, умудряются шлифовать алмазной пудрой. На обработку одного алмазика нужно затратить семьдесят два часа. Мы видели длинные ряды шлифовальных станочков и длинные ряды беспрерывно работающих голубых молний в ваннах с электролитом. Сутки за сутками пробиваются алмазы, число которых назвать не умею. Выйдя с завода, никак нельзя пройти мимо прохладного уютного скверика, зеленеющего под окнами заводоуправления. Все диванчики были свободны, и мы сели на первый попавшийся, а через несколько минут рядом с нами опустился на голубые, недавно выкрашенные планки старик, попыхивающий трубкой. Уже одно то, что сел он рядом с людьми, а не на свободный диванчик в отдалении, говорило о его общительности. Старик явно искал себе собеседника. Он и разговор начал первым. — Хожу вот, — мундштук трубки сделал неопределенное движение в сторону заводских корпусов, — уж и делать стало нечего, а хожу. Посижу перед заводом — и домой. Словно бы на работе побывал. Дома-то скучновато. Привычка... — Пенсионер? -— Он самый и есть. Однако разговор наш тянулся вяло, пока не случилось маленькое дополнительное обстоятельство. Мимо сквера прошла группа ремесленников. — Вот и смена вам, да еще какая! Так что можете отдыхать на своей пенсии спокойно. — Смена!.. Им, чтобы старика заменить, учиться да учиться надо. Однако доучатся. Так это все просто у них, что даже досадно становится. Если бы потруднее немного все им давалось, вот и было бы в самый раз. — Это зачем же труднее-то? По-моему, чем легче достигается ремесло, тем лучше. — Не скажи (он сразу легко перешел на ты), а характер? Вот ты сказал, что это смена моя идет. В ремесле, может, и смена, а в характере я еще сомневаюсь. Разве знает вот тот малец в новенькой форме, как мне-то ремесло досталось? Скажи ему, мол, дорогу в жизнь пробивать нужно, а он, того и гляди, засмеется. Чего, скажет, ее пробивать, если все ясно: кончил семилетку, иди в техникум, кончил техникум, иди на завод — один путь; кончил десятилетку, иди работать на завод, учись заочно — второй путь; кончил десятилетку, поступай в институт — третий путь; иди в ремесленное училище — четвертый путь. И все пути известные, все верные, к одной цели ведут. Ему сейчас затруднительно не как бы устроиться, а куда, какую специальность выбрать, какой институт, какое ремесленное училище, какой техникум. Что и говорить — тяжелая жизнь, если от выбора растерялся. А рассказать ему, как тебе-то приходилось, он и не поверит, скажет — сказки. — Вот вы и рассказали бы. — Мою жизнь долго рассказывать. Целую книжку исписать можно. — Да вы о первых-то днях, о самом начале-то жизни рассказали бы. Старик задумался. Трубка его погасла. Он вычистил ее спичкой, набил листовым табаком и раскурил снова. Раскурив, усмехнулся, улыбнулся чему-то. — Забастовку тоже первую вспоминаю. Потеха! Потом-то уж в настоящих забастовках пришлось участвовать. Однако первая памятнее всех. О ней вот разве рассказать, если слушать терпения наберешься. Рассказывал старик живо, возбуждаясь, вновь переживая все пережитое. Трубка то и дело гасла. Рассказ его был пересыпан живыми сценками, выразительными деталями. Так что мне почти ничего не пришлось ни убавлять от рассказа, ни прибавлять к нему. «Жили мы тогда, — начал он, — в маленьком городке, недалеко от Питера. Отец мой работал в Питере поваром, а мать — у господ прислугой. Нас было три брата, а я старший, да еще три сестры. Выпала мне доля первому уходить с до21
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4