глаза страшатся, а ноги делают. Вот кончился березовый лес. Вот кончается и поле. Для леса шара — беда не смертельная. Полям приходится хуже. Растения приостановили рост и переключились на жестокую экономию влаги. Для них зто как блокада, и вопрос решается так же, как при блокаде: что придет скорее — смерть или подмога, избавление, жизнь, в данном случае в виде дождей. Воспушки — село длинное, в две улицы. Видно, как торопливо оно латается, подрубается, обновляется, строится, наверстывая упущенное. В каждом доме было что-нибудь новое: там крыльцо, там терраса, там три нижних венца, там крыша, там наличники, там забор, там двор, там ворота, а там и весь дом. Срубов пять или шесть стояли на улице, приготовленные к превращению в дома. Кое-где белые смоляные лежали бревна, приготовленные к превращению в срубы. А там доски, которыми завтра обошьют крыльцо, а там тес, в который завтра оденут избу. На улицах не то, что в Жарах, — оживление. Нарядные девушки ездят на велосипедах и ходят пешком небольшими группами. Дом, где помещается чайная, пожалуй, был исключением: ничего нового не видно в нем. Мы устремились в дверь, но, увы, она была заперта изнутри. Тогда я в отчаянии полез в открытое окно и увидел пустую комнату, застланную газетами. На табуретке стояла женщина и большой кистью водила по потолку. Усевшись на крыльце сельсовета, мы думали, что нам попросить в первую очередь у местных властей — горячего супа или лошадь. Но тут подошла женщина и бросила мимоходом: — Чего сидите? Чай, нынче воскресенье, нет никого. И в метеесе выходной и в колхозе, приходите завтра. Рюкзак сразу стал тяжелее, словно в него добавили пару увесистых кирпичей. Ноги заболели шибче. Настроение упало. На выходе из села открылись направо и налево чудесные виды: большие пруды, зарастающие травой, кувшинками, осокой, рогозом, остролистом... И по берегам прудов и на островах — развесистые деревья. Пруды эти вернее было бы назвать болотами, но все же сверкали белизной облаков и синевой небес открытые участки воды. Мы замедлили шаг, и скоро нас догнала молодая женщина. Она рассказала, что были здесь хорошие пруды и был еще до войны некий председатель сельсовета, который принял «мудрейшее» решение разрушить плотину и спустить воду. Имел ли он далекую мысль реконструировать данный объект на новый лад — история умалчивает, так или иначе ничего, кроме болота, не получилось. Председателя этого мало кто и помнит (сколько их сменилось за это время!), а вот дело рук его живет. Впрочем, не поздно было бы и теперь взяться той же МТС вычистить пруды, поставить плотину, оздоровить место, что вот-вот станет очагом малярии. ...Потом по дороге мы купались в маленькой речке под названием Большая Липня. В ней, несмотря на знойный день, текла студеная вода, потому что большую часть своей жизни Большая Липня проводит в лесах, а здесь, где мы купались, только ненадолго выбежала на луговое раздолье и не успела еще обогреться. Потом мы снова шли. Из леса, почти под ноги нам, выбежала лисица. Она была тощая и безобразная. Шерсть на ней висела клоками. И ей было жарко. На исходе дня лесная дорога спустилась в глубокий овраг, круто повернув вправо, выскочила стремительно наверх и, не разобрав за деревьями, врезалась в большое село Караваево, пропоров его насквозь от околицы до околицы. Дома все каменные да каменные — было раньше Караваево торговым селом. Сидят на лавочке перед домом женщины, всматриваются в нас: что за люди, вроде незнакомые, нездешние. — Бабоньки, где бы ночевать устроиться? ■— А вы кто такие будете? — Люди. — От какой организации? (Ого, грамотный народ!) — Мы сами, без организации. — Как так без организации? Этого не бывает. Кое-как отыскали мы заместителя председателя колхоза, и он устроил нас на ночлег в небольшом деревянном домике с двойными зимними рамами. Было в доме душно и жарко. Но через минуту Роза уже спала, постеливши кое-что на полу. Тем не менее в ее дневнике за этот день впоследствии была обнаружена запись: «Сегодня первый день начинает зацветать ромашка. Уже обозначились белые лепестки, но они еще как бы собраны щепоткой. Завтра, наверно, раскроются. Второй день цветут колокольчики. Видела гвоздичку, у которой из всей звездочки выпрямился пока один яркий лучик». ДЕНЬ ПЯТЫЙ Ранним утром, когда все спали, я вышел на цыпочках из душной, жаркой избы и как будто не на улице оказался, а вошел в тихую, неизъяснимой прозрачности солнечную воду — такая охватила свежесть. Трава еще не обсохла от росы, хотя сверкания росного, когда висят на траве крупного седые капли, уже не было. С главной улицы тихого, безлюдного еще села повела тропинка в проулок, под гору. Гора становилась все круче, и вот впереди сверкнула затуманенная река, а за ней запереливались красками уходящие в далекую даль луговые проЛ8
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4