Двинувшись вдоль села, мы зашли в магазин и увидели старика, такого старомодного, что хоть картину пиши. Бодрый, с белой небольшой бородкой, в высоком картузе с лаковым козырьком, в темной рубахе, перепоясанной крученым поясочком (только бы еще гребешок к пояску), он покупал соленую треску, брезгливо поворачивая ее за хвост то на ту, то на другую сторону. Таким я всегда представлял себе деда Каширина. Мы почти не сомневались, что это и есть дедушка Антон, «который все знает», но все же спросили: — Не знаете ли вы того дедушку, у которого председатель живет? — Ступай скорей, сейчас он уедет. — Нам председатель не нужен, нам хозяин его. Дед растерялся и тут же признался чистосердечно: — А я думал, до конца жизни никому больше не понадоблюсь. Пошли с ним по селу. Деду Антону было теперь семьдесят шесть лет. Он производил впечатление сдержанного, воспитанного человека, привыкшего уважать других и требовать уважения к себе. Да, он работал мастером на гончарном заводе. А всего заводов в Жарах было пять. Производили в год до трехсот тысяч штук разных изделий: плошек, крынок, пирожниц, кружек, горшков, цветочниц... Работали по гончарному делу шестьдесят пять человек. Зародилось дело при прадедах. «Мы, молодые, уж не помнили», — так и сказал про себя: «мы, молодые». Было в селе три чайных с постоялым двором. Почему нарушилось дело? Упал спрос. Все больше теперь алюминиевая посуда пошла да чугунная. Завод к тому же начал переходить из рук в руки. То его району передадут, то опять колхозу. Лет пять назад один начальник решил из местной глины черепицу делать. Позвали деда Антона. «Скажи, годится ли глина?» Дед Антон закрыл глаза, растер глину в щепотке и говорит: «Не годится!» Тогда сочли деда Антона вредителем, сующим палки в колеса районного прогресса. Черепица все же не получилась. Тем временем мы пришли на место бывшего завода. Сохранился низкий длинный навес на столбах, остов обжигальной печи и груды черепков там и тут. Обратно шли не селом, а задами, через цветущие залоги. — Так,— говорил дед Антон. — А вы, значит, путешествуете. Ну да, ну да... Путешествуете. Чем уж вы там заряжены, нам неведомо, а вроде бы путешествуете. Вдруг он обернулся, снял картуз и широко повел рукой. — Простору-то сколько, а?.. Желто-розовые луга под порывом ветра всколыхнулись, . прокатилась по ним голубая волна, словно поклонились травы старику за то, что заметил их. Дыханием чувствовалось, глазами виделось, что от самой желто-розовой луговины до самого синего неба нет в воздухе ни одной пылинки, ни одной соринки — ничего, вредного человеку. — Куда уходят с этих-то воздухов! Нельзя землю бросать. — Старик вдруг возбудился, выпрямился, глаза заблестели, голос окреп. — Нельзя золото бросать! Ведь это — золото, золото! — И он снова водил рукой по окрестным залогам.— Придет время, спохватятся... Поймут... Нельзя бросать... Золото... Потом он, спохватившись, надел картуз, строго откашлялся и пошел вперед, не оборачиваясь. Когда мы прощались, никакого огня, никакого воодушевления в глазах у него уже не было. — Значит, путешествуете? Ну да, ну да, а чем уж вы там заряжены... Города как магниты. Поезжайте в северные области: в Новгородскую, Псковскую, Вологодскую. Там только и слышишь: Ленинград, Ленинград, Ленинград! Работать устроился в Ленинграде. За покупками поехала в Ленинград. Учиться буду в ленинградском институте... Огромные пространства нашей страны незримо разделены на поля притяжения больших городов. Подобно тому, как сила магнита притягивает к себе железную опилочную мелочь, города втягивают, всасывают в себя людей, живущих на прилегающих пространствах. Но и каждый маленький городок, который сам подвержен тяготению, — тоже магнит. На что уж мал Покров, а сколько мы слышали, пока шли через его «магнитное поле»: люди выехали в Покров, сын живет в Покрове, председатель скоро вернется из Покрова, хлеб в магазин привезли из Покрова... Но вот в Жарах мы впервые услышали новое слово — Кольчугино — и стали слышать его все чаще и чаще. Значит, где-то здесь мы и переступили незримую линию. Постепенно сложилось впечатление, что все дороги, по каким бы мы ни пошли, все равно приведут в Кольчугино. Одна из них, широкая и прямая, рассекала молодой березовый лес. Хоть бы один листочек шевельнулся у березы, хоть бы легкий ветерок проскользнул мимо, хоть бы на минуту прикрыло облаком разомлевшее солнце. Тянуло спрятаться в тень и переждать жару, но в тени под березами, может, и не так жгутся прямые солнечные лучи, зато там душно, •меньше кислорода, больше влаги. К отсыревшему телу так и льнут комары, а тут еще появились слегши, да так много, что идешь, машешь руками а руки сами наталкиваются на эту нечисть и отшвыривают ее.: Но
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4