— А то кто же! Кочнев фамилия была. Этот мог порядок навести и, пожалуй, навел бы. — Отчего же не навел? — А как стал он брать нас в железные руки, нам не понравилось. Стали жаловаться в район. С районом он не очень ладил. Крупно, одним словом, разговаривал. Дескать, раз вы лучше моего понимаете, становитесь на мое место. Ну и сшибли! А мог бы порядок навести. Правду сказать, тогда и народу было много. На покос выйдем — жуть! А теперь что ж — мостик развалился, починить некому. Председатель теперешний ночью, чтоб от людей не стыдно, сам чинил. — Что ж новый председатель, хорош или нет? — Как вам сказать? На ногу-то он вроде бы ничего, легкий. Чаепитие окончилось. Мы вышли из избы и сели на траве в тени от дома. Развернув карту, глядели, прикидывали, как будем пробираться на Кольчугино. У соседнего дома сидели на лавочке три старухи. Они говорили о нас: — Да нет, они рекой шли. Отдыхали около кустиков. А я еще подумала, начальство какое по молоку и мясу. На велосипеде подъехал к нам мужчина лет тридцати пяти, темноволосый, выбритый, в рубашке с засученными рукавами. Он слез с велосипеда и коротко потребовал: — Документы. — Ваши попрошу. Документов у мужчины не оказалось. — Я председатель здешний. Вон хоть тетя Домаша подтвердит. Дал ему паспорта, но он и смотреть на них не стал. — Эти документы мне не нужны. Я хочу знать, кто вы такие. — Там все видно: граждане Советского Союза, пол, возраст, брак, все проставлено. — А на каком основании здесь? Что за карта? — Путешествуем. По карте сверяемся. Разве запрещено? — То есть как путешествуете? Зачем? Кто послал? Чего в тетрадь записываете? Чтобы закончить дело, я показал председателю корреспондентское удостоверение журнала «Огонек», а также членский билет Союза писателей. — Н-да! А из Покрова никакой бумаги не имеется? Это все не то. Фикция! Должна быть бумага из Покрова. Все же мы вскоре поладили. Председатель сел рядом с нами. — Вот вы ходите, интересуетесь, пишете, — говорил Федор Яковлевич. — Увидели плохой колхоз — и сразу в тетрадку: «Председатель никуда не годится!» Встать бы вам самим на мое место. Да, я тридцатитысячник. Приехал из города дела поправлять. Но вы мне людей сначала дайте. С кем поправлять-то? У колхоза долг государству триста тысяч рублей из года в год переходит. В наличности же — ноль-ноль копеек. Дали ссуду на строительство скотных дворов, но пришлось эти деньги истратить на инвентарь, на семена, и вышло, что ни дворов, ни денег. Аванс нужно платить колхозникам. Ну, дали за апрель по три рубля. Теперь второй месяц не плачу. Нечем. Было у меня на книжке своих одиннадцать с половиной тысяч рублей. Накопил, пока в городе жил. Отдал я эти деньги в колхоз. Все равно, что слона горошиной накормить захотел. Опять же картина — ни у меня этих денег, ни в колхозе. — Как дальше будете? — Не знаю. Хоть бы лесу кому кубов сто продать. Никто не покупает. Машина есть в колхозе, посылаю ее на сторонние заработки. Подработала она пятнадцать тысяч рублей, зато свои дела стоят. Земля пять лет не унавоживалась. Тетя Домаша у меня самая активная рабочая сила, можно сказать — опора колхоза. Захромала вот третьего дня. Так что нечем у нас интересоваться и нечего тут записывать. Шли бы дальше! Понимать колхозные дела в Жарах нужно было так: условия, о которых говорил головинский председатель, — изменение налоговой политики, повышение заготовительных цен, государственные ссуды, введение планирования снизу, авансирование колхозников деньгами, — все эти условия являются объективными, одинаковыми для всех колхозов страны. Но колхозы разные. Можно равномерно полить пересохшую грядку живительной влагой. Все же растения посильнее отудобят в первую очередь, растения послабее дольше не наберутся сил, им труднее будет перейти к росту и расцвету. Колхоз в Жарах и есть очень слабое растение. Может быть, для таких колхозов нужны еще и другие радикальные меры. Напрашивался и еще один вывод. Хорошо, очень хорошо, что были приняты партией меры по подъему сельского хозяйства! ...Тетя Домаша обмолвилась словом, что Жары славились своими горшками. И тут я вспомнил, как, бывало, отец приезжал с базара и расстав- лал на лавке горшки. Они были легкие, звонкие, и в них — остатки соломы. От огромного (на всю семью щи варить) до копеечного — на детскую кашку, они стояли рядком, такие чистые, такие вроде бы хрупкие, что не только в печку сажать, а и в руки взять боязно. «Чьи горшки-то?»_ спрашивала мать. — «Жаринские...» — Есть тут один старичок, который все помнит. У него председатель колхоза на квартире стоит, — пояснила нам тетя Домаша. 16
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4