ливаясь потом, старательно набивал покрышку травой, выбирая траву сухую, прошлогоднюю. — Авария? — Да, проколол вот шину, а залатать нечем. Приходится пользоваться подручными средствами. — Так ли мы идем на Жары? — Жары? Что-то я не знаю. На Костино здесь дорога, а на Жары — не знаю. — А Потапычеву сторожку знаешь? — К сторожке вам надо было левей держать. Вы зря сюда свернули. Здесь — на Костино. Пришлось возвращаться на старое место. Ладно, разгадали зато таинственный велосипедный след. Сделал его зоотехник, находчивый парень в голубой рубашке. Заливистый лай собачонки послышался впереди. Это мы подошли к Потапычевой сторожке. Старушка, повязанная черным платком, рассказала, что сейчас будет Колобродово, а там и Жары совсем близко. «А лес сейчас и кончится, на краю мы живем, на краю, не сумлевайтесь». Большая была радость, когда расступились последние ряды деревьев и лесище выпустил нас на волю, на простор полей, кое-где перехваченных веселыми перелесками. А вот и Колобродово. Женщина лет сорока пяти идет от речки, неся на коромысле два полных ведра. Когда она подошла к своему дому, мы тоже подошли к ее дому и спросили напиться. Но речная вода была тепла. Весь день держалась жара около тридцати градусов. Тут и присели отдохнуть. У женщины тонкое лицо с большими серыми глазами, но тонкость, нежность лица лишь проступала отдельными сохранившимися черточками из- под морщинистой огрубевшей маски. Так из груды обломков может высунуться вдруг угол золоченой рамки богатой картины или крыло рояля. Они-то и расскажут, как было в доме, пока он не разрушился. — Далеко ли идете? — спросила женщина. *— Верст восемьсот осталось. — Господи Исусе!.. Редко стоят дома в Колобродове. Между соседними домами можно видеть две или три ямы, заросшие лопухами и крапивой. Иногда тут же стоит целая печь с трубой, но чаще лежат кирпичи, сложенные в штабель. А то и нет ничего. Два дерева со скворечниками да горькие лопухи. — Мало домов-то осталось, мало, — подтвердила и женщина. — Все больше после войны разбежались — и в Покров, и в Орехово, и в Ногинск, а то и в Москву. Плохо было у нас в те годы. В Лошаках и вовсе один дом остался. Живет там тетка Поля, теперь в Жары хочет перебраться. Мы ведь объединенные с Жарами. И перевезли бы ее в Жары, да грязь была. А второе дело — мужиков во всем колхозе нет, некому и перевезти. В других колхозах, слышно, на поправку идет, может, и мы начнем поправляться. Главное — народу нет. Ну, да в Жарах вам лучше расскажут. Там и председатель живет. Шли мы теперь полевой дорогой. Вместе с нами выбралась из лесов и Кучебжа. Она текла недалеко от дороги, и не было теперь на ее берегах ни дягиля, ни мяты, ни плакун-травы, ни разных там зонтичных растений — осока да осока росла теперь по ее берегам. Сгущались сумерки, когда вошли мы наконец в село Жары, которое утром казалось таким недосягаемым. Вдоль села расставлены телефонные столбы, линия уходит за околицу и пропадает за отдаленным лесом. Еще бросилось в глаза, что все деревья стоят как деревья, а ветлы пожухли, пожелтели, завяли и резко выделяются среди жаровской зелени. С каждой ветлы, если встать под ветви, капает обильный дождь. Секрет этого дождя мы разгадали. Листочки свернулись в трубочки. Если развернуть трубочку, там оказывается некая пена, а в ней червячки. Какая-то гадость напала на ветлы в Жарах и погубила их все. Старик, сидевший на крыльце, у которого мы спросили про ветлы, ответил: — Кто их знает. Все одно что кипятком ошпарили. Нужно было подумать и о ночлеге, тем более что усталость брала свое. Но долго не приходил сон. Закроешь глаза — и подступают из темноты купальницы, ландыши, лосьи следы, густая зеленая хвоя... ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ Может быть, собравшись в кружок, вспоминают про нас московские друзья: «Да, ушли, и неизвестно, где теперь находятся». Отрешенность эта иногда пугала: случись что-нибудь в глухом лесу, по крайней мере два месяца не хватится ни один человек. «Что-то не слышно ничего о них». «Ходят. Затерялись в земных просторах, как иголка, брошенная в омут». Что значит «ходят»? Это—общее слово. Вам не видно в Москве, что в данную минуту мы сидим за чисто выскобленным столом и наслаждаемся утренним чаепитием вместе с хозяйкой дома — тетей Домашей. Тетя Домаша, или, если хотите, Домна Григорьевна, женщина лет пятидесяти, крепкая и плотная, одета в красное ситцевое платье белыми цветочками. Она важно подносит блюдечко ко рту и, дуя, шумно схлебывает. Одновременно мы беседуем. — Очень уж много председателев было в нашем колхозе, и каждый временным себя чувствовал. Ну, правда, один хороший попался. — Председатель? 15
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4