между этими селами было залито ровной зеленой краской, и только тонюсенькая голубая ниточка некоей речки Кучебжи прорезала лесной массив. А между тем, глядя на карту, было ясно, что Шары для нас — ключ к Ополью, что там мы попадаем на проселки, ведущие к городу Кольчугину, а там не за горами и Юрьев-Польский — «столица» Владимирского ополья. Это был путь в глубину, тогда как, возвратившись в Покров, мы вышли бы снова на автостраду Москва — Горький, то есть вынырнули бы на поверхность, не успев окунуться. Вот почему, несмотря на то что головинский председатель сулил до Покрова автомобиль, мы решили форсировать лесное пространство и обязательно выйти к Жарам. — Не советую, — -качал головой председатель. — До Маховой сторожки еще кое-как доберетесь. А там обязательно заплутаетесь. Нет до Шаров дороги, для нас это неезжая сторона. Зайдете сейчас в лес, ну есть тропа, заросшая, но есть. Потом пойдут тропы вправо, влево, что будете делать? Если же выйти на Кучебжу и продираться до Жаров ее берегом, то это тяжело, потому что продираться придется через кусты, через малинник, через крапиву, через болота. Река к тому же виляет, путь удлинится втрое. Лошаденку я бы вам дал, но на лошади и вовсе не проехать. В иных местах топь не пустит. Мы все же решили идти. Тогда председатель велел позвать некоего Петровича, который один знает дорогу и все может разъяснить. Петрович был заросший щетинкой темноволосый мужик с красным распухшим веком. Он старательно принялся рассказывать все повороты, но потом сам запутался и вдруг сказал: — Ладно, версты четыре я вас провожу, а там уж и расскажу дорогу. А здесь все одно собьетесь! В сопровождении Петровича мы углубились в лес. Кто хоть раз приглядывался к лесам, тот сразу отличит лес колхозный от леса государственного. В колхозном лесу нахламлено, валяются и гниют сучья, валежник, верхушки деревьев, торчат повсюду непомерно высокие пни, там и тут истлевают деревья, которые спилить-то спилили, но так почему-то и не вывезли. Деревья в колхозном лесу режут где попало, без системы, молодняк не прореживают. Что уж тут говорить о противопожарных дорожках, посыпанных песком, вроде виденных нами у Введенского озера. В лес государственный вы входите, напротив, как в хорошо прибранную комнату, в нем просторно, красиво, торжественно. Сучья где попало не валяются, а если они и есть, то в аккуратных кучах, припасенные к сожжению или вывозке. Не встретишь тут и высокого пня, а если и есть пни, то на порубке, когда целые делянки сводятся начисто. Пустые места тут засажены молодыми деревцами, молодые деревца растут по линеечке. Петрович вел нас колхозным лесом. В этом не могло быть сомнений. Впрочем, сначала мы больше слушали Петровича, чем смотрели по сторонам: идя с провожатым, не обращаешь внимания на дорогу. Из разговоров с ним постепенно вырисовывался тип мужика, для которого свет сходится узким клином, а там, в самой узости клина, в самом его просвете, маячит не что иное, как кругленькая медная копейка. Какой бы ни заходил разговор, Петрович умел незамедлительно свести его к одному и тому же. В глухом лесу от Розы можно было ждать естественного вопроса, и она его вскоре задала: — А что, волки в этом лесу водятся? — Полно их, — успокоил ее Петрович. — Да трудно взять. Ко мне прошлый год в сарай забежал. Ну, я его и покончил. Молодец волк, сам деньги принес — пятьсот рубликов! — Наверно, грибы здесь?.. — старался я перевести разговор с неприятной темы о волках. — Неуж мало! Я один год, вскорости после войны, восемнадцать ведер груздей засолил, и продал я их в одно питательное учреждение за восемнадцать пол-литров водки. — Зачем вам понадобилось столько зелья? Да и продешевили... — Продешевил!.. Водка на базаре в то время стоила сто двадцать рубликов пол-литра. Вот и считай... — И теперь солите, грузди-то? — Солю. Шофера кажинный раз ко мне заезжают. Закуска нужна шоферам. Супротив же соленого груздя ни одна закуска устоять не может. Те грузди я, значит, меняю у шоферов на колбасу. Мы помолчали. Среди тишины Петрович вдруг мечтательно вздохнул: — Глухаря бы добыть! — Любите эту охоту? — Как не любить, ежели четыре килограмма чистого мяса, пущай даже по десятке за килограмм... Когда шли еще луговиной, около деревни, Роза нащипала на ходу крупного сочного щавеля и теперь, вытягивая из кармана по одной щаве- линке, ела. Петрович покосился. — Вот и щавель тоже... Другая баба мешок наберет — четыреста рублей в кошелек. Или вот перновскому охотнику повезло... — Клад нашел? — Не клад. Рысь на него напала. Сейчас поляна будет, около нее. — Хорошенькое везенье! — Как же, ведь рысь-то он убил. Премия полагается, и шкура цену имеет. 1-■— Петрович, а почему вы эту дорогу лучше всех знаете? — снова повел я подальше от рыси. 12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4