разрослись здесь, закупорив почву своими плотными, теперь уж сросшимися в войлок дерновин- ками. Из-под войлока не пробиться цветам. Солнце начало припекать, ноги разгорячились от ходьбы, и мы приглядывали место, где бы искупаться. Но берег был дурной, недалеко от воды начиналась топь, грязь, да и вода не внушала доверия. На ней местами лежал белый налет, вроде паутины, плавали разные палки и бойко бегали водомерки. Наконец попался округлый омуток, метров десять — пятнадцать в ширину. Песчаная отмель резко и косо уходила в воду, обещая порядочную глубину. Подобные бочаги на малых реках бывают очрнь глубоки и студены, на дне у них, как правило, шевелятся в тине родники. Действительно, вода показалась ледяной, но какое блаженство было шлепать босыми разгоряченными ногами по этой воде. В незнакомую воду бросаться всегда тревожно, если даже это и Шеридарь. По крайней мере тревожнее, чем заходить в незнакомый лес и город. У каждой реки есть своя душа, и много в этой душе таинственного и загадочного. Пока не поймешь ее, не почувствуешь — всегда будет тревожно. Мне показалось, что под кустом у того берега обязательно должен прятаться рак. Я переплыл и пошарил в норе. Действительно, там был рак. Через этого рака и Шеридарь сделалась ближе, понятнее: точь-в-точь как на нашей Ворше, раз должен там сидеть рак — значит он и сидит. Потом, когда, отдохнув, мы отошли от реки, попалась нам ватага мальчишек. Мы спросили у них, глубок ли омут. — Что вы, дяденька, вам и по шейку не будет. Самое большее — по пазушки. Если бы знал я, что в омуте «и по шейку не будет», не лезла бы в голову разная блажь про речные души: где есть дно, там не может быть никакой души, никакой сказки. На горе, куда нам предстояло подняться, из-за деревьев выглядывала беленькая церковка с зеленой крышей. От ребятишек мы узнали, что это село Воскресенье. Дорога в село шла между церковью и пионерлагерем. Слева в пионерлагере за аккуратным забором виднелись разные деревянные горки, качели, турнички. Пионеров "самих не было. Наверно, это их видели мы издалека, когда шли лугом. Первое, что бросилось нам в глаза в селе Воскресенье, — это отсутствие садов и огородов. Давно замечено, что в лесных местностях, где крестьянам приходилось постоянно бороться с лесом, нет в деревнях ни деревьев, ни садов. Взять хотя бы республику Коми. Там под окнами избы или сзади нее вы редко увидите дерево. А зачем оно, если кругом тайга! В какой-то степени это приложимо и к наиболее лесным районам средней полосы. Но чтобы в русской деревне не было даже к огородов, это совсем странно. Каждый дом в Воскресенье стоит как бы на лугу, среди высокой травы и ярких цветов, главным образом лютика и одуванчика. Дорога повела то лугом, то полем, то темным лесом. — Как называется село? — спрашивали мы часа через полтора у девушки, что с трудом выруливала на велосипеде по узкой тропинке. — Перново, -— кинула девушка на ходу. Может, ничего не осталось бы в памяти от этого села, кроме его названия, если бы не вздумали мы напиться здесь молока. Потом мы пили молоко в каждой деревне. В Пернове мы спросили молока впервые. Тетенька, в окно которой мы постучали, бросила шитье (она шила что-то на машинке) и отправила нас к соседке. — Уж у нее-то, наверное, есть. А мы и корову не держим. Соседка сокрушенно покачала головой. — Нет, милые, своих шесть ртов, все припиваем. А спросите... вот у кого. Этот дом тесовый — раз, под красной крышей — два, потом еще четыре дома пропустите (здесь все многосемейные), а в седьмом доме поинтересуйтесь, у них народу мало. Старуха лет шестидесяти, плотная и полная, восседала в окне с наличниками, как бы вставленная в ажурную рамку. — Много возьмете? — Да хоть пол-литра. — Эк вы жадные, стану я из-за пол-литра крынку починать. Берите всю. — Она исчезла из окна, и минут десять ее не было. Потом она вынесла нам две литровые банки. Я как отхлебнул, сразу и понял, что молоко если не наполовину, то на треть разбавлено водой, хорошо если кипяченой. Безвкусная жижа никак не пилась, хоть выливай на землю. Негромко, про себя, заговорила Роза: — Какая бабушка добрая — жирного молока нам продала. А бывают такие бессовестные старухи, не только снятым — разбавленным торгуют. Поболтаешь по банке, а стенки чистые-чистые остаются. — При этом, конечно, она поболтала молоком по банке, и стенки,, конечно, остались чистые-чистые. Старуха побагровела. — Вы думаете, мне деньги ваши дороги? Нате ваши деньги, — и она бросила их на землю, но тут же схватила снова, видя, что Роза сделала некое движение в сторону тех денег. — Бабушка, да мы не про вас, мы про тех, бессовестных... Я воспользовался переполохом и вылил молоко в пыль. Оно долго стояло синей лужицей, не впитываясь и не растекаясь. Мальчик с удочками, лет семи, наверное внучонок, внимательно смотрел на происходящее. Почти напротив старухи магазинчик. Больше из любопытства, чем. из нужды, мы зашли в него. 8
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4