покличут обратно под свой темный и мрачный полог. Одного мы не могли разгадать. Тянулись рядом с дорогой, по обе стороны от нее, необыкновенно ухоженные, разметенные тропы, да еще вроде и присыпанные песком. Зачем они? Думали, думали, да так и оставили до случая. И было цветение сосны. Стоило ударить палкой по сосновой ветке, как тотчас густое желтое облако окружало нас. Медленно оседала в безветрии золотая пыльца. Еще вчера, еще сегодня утром принужденные жить в четырех стенах, отстоящих друг от друга не больше чем на пять метров, мы вдруг захмелели от всего этого — от боровых цветов, от солнца, пахнущего смолой и хвоей, от роскошных владений, вдруг ни за что ни про что доставшихся нам. Меня еще сдерживал рюкзак, а Роза то убегала вперед и кричала оттуда, что попались ландыши, то углублялась в лес и возвращалась, напуганная «огромной птицей», выпорхнувшей из-под самых ног. Между тем впереди, сквозь деревья, сверкнула вода, и вскоре дорожка привела к большому озеру. Озеро это было, можно сказать, без берегов. Шла, шла густая сочная трава лесной поляны, и вдруг на уровне той же травы началась вода. Как будто лужу налило дождем. Так и думалось, что под водой тоже продолжается трава и что затопило ее недавно и ненадолго. Но сквозь желтоватую воду проглядывало плотное песчаное дно, которое уходило все глубже и глубже, и по мере того как уходило оно в глубину, чернее и чернее становилась озерная вода. Невдалеке от длинных узких мостков, привязанная к дереву, дремала на воде плоскодонка. Четко, будто нарисованная тушыо, отражалась она в коричневатом зеркале озера. На поляне, шагах в тридцати от берега, стоял большой, не старый еще бревенчатый дом с террасами. На другом берегу озера белели каменные постройки. Оттуда доносились голоса, обрывки песен, девичий смех. Неслышно подошел и встал сзади нас человек. Мы оглянулись, когда он кашлянул, и не знаем, долго ли стоял он молча. Ему было лет шестьдесят. Он был брит, сухощав и морщинист, а на голове копна курчавых, а может просто непричесанных волос. Болотные резиновые сапожищи бросались в глаза прежде всего. — Дворец-то ваш? — кивнул я на дом с террасой. — Нет, милай, я ведь здешний лесник, а у лесника какие дворцы. Завхоз был один, вон там работал, — старик показал на другой берег' озера, — да, сорок лет работал, и разрешили ему здесь поставить дом. Ну, вот он и поставил. На царском месте дом-то, можно сказать, стоит. А тоже ведь помер, завхоз-то. — Давно лесничаете? — Как же не давно, когда сорок лет. Я еще при хозяине здесь лесорубом работал. Это ведь все Ивана Николаевича Шелехова владение было. Бо-огатый человек был Шелехов. —- А где он шил, не в тех ли каменных домах, что за озером? — Нет, милай, в домах монастырь был Введенский, и озеро по нему Введенское называется. Хорошее озеро, рыбное. Вон колышек в воде забит. Поезжай на рассвете с удочкой, привязывай лодку к колышку, и что же — за час конная бадья окуней. Сушью бадья-то, без воды. Опять же вода, интересная. Сделается она к вечеру вроде как кипяченая. У меня от резиновых сапог суставы ломит, так я вечерком полазаю босой часа два или три — и опять бегают мои ноги. А другим и невдомек, что может быть такое средство. В другой раз, чтобы попусту не лазать, возьмешь бреде- шок. И ногам облегчение — и две корзины лещей. Лещ-то убывает теперь. Леща торфяная вода губит. Задыхается наше озеро почесть каждую зиму, а рыбе это ущерб. Конечно, глубины большой нету, шесть метров — самая глубина. Вон Белое озеро рядом, у того другая стать. Вода — что слеза! И глубины метров тридцать пять будет. Ямой оно, Белое-то озеро, агромадной ямой. Зато и холодна же вода. Рыба от холодной воды вся и ушла. Видать, подземное сообщение у того озера с рекой... или с морем каким... — И он вопросительно посмотрел на нас, как мы будем реагировать. Может, проверить хотел на новых людях правдоподобность самого звучания нравящейся ему невероятной гипотезы. — Да, там уж не полазаешь по воде, чтобы ноги-то, значит, не гудели. Все же нужно было вернуть старика на то место, с которого он так резво утрусил в сторону. — Если не в каменных домах, то где же жил Шелехов, во Владимире, что ли? — Во Владимире?! Скажете тоже. Стал бы Шелехов жить во Владимире. В Варшаве, вот где он жил. Но только скажу я тебе, не жил он, а лежал в параличе. А в лесу своем и в добром здравии не бывал ни разу. •—• Как же так, имел такое богатство, такую красоту и совсем не пользовался? — Зачем «не пользовался»? Деньги к нему текли. А насчет красот-то, так ведь их только наш брат, лесник, в достоверности оценить способен, потому как вся жизнь в лесу. Кошка к собаке й та привыкнуть может, если подольше да сызмальства приучать, а человек к лесу и подавно, то есть так привыкаешь, как к жене или вообще живому существу. Вон сосна, она все одно что живая, с ней и поговорить можно. Мы попрощались со стариком, но тут я вспомнил про загадочные тропинки возле дороги и вернулся. Старик посмотрел на меня ласково. — А это, мил человек, мы от пожару. Вот идешь ты бором, кинешь спичку или окурок —. начнется пожар. А как же, непременно начнется! 6
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4