Роман газета №6 1958 ВладимрСолоухин Владимрскепо
ВЛАДИМИР СОЛОУХИН Владимир Алексеевич Солоухин родился в русской крестьянской семье. В селе Алепино Владимирской области, на живописных берегах небольшой реки Ворши прошли его детские годы. В 1938 году четырнадцатилетним подростком, окончив сельскую семилетнюю школу, он уезжает в город Владимир и поступает в Механический техникум. Но его уже влечет к литературному творчеству. На страницах владимирской газеты «Призыв» появляются первые юношеские стихотворения Солоухина. По окончании техникума в 1942 году Владимир Солоухин призван в ряды Советской Армии, в 1946 году он был демобилизован. К этому времени у Солоухина еще больше окрепло стремление посвятить свою жизнь литературной работе. Он поступает в Московский литературный институт им. А. М. Горького. На страницах центральных газет и журналов стали все чаще появляться стихи молодого поэта, а в 1953 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла его первая книжка стихов «Дождь в степи». В качестве постоянного сотрудника журнала «Огонек» Владимир Солоухин побывал во многих районах советской страны и за ее рубежом. Эти поездки дали ему обильный материал для очерков. Пишет он о металлургах и о хлеборобах, о друзьях из далекой географически, но близкой сердцу советского человека Албании. Сыновней любовью к родине, светлым чувством пролетарского интернационализма согреты и одухотворены эти очерки. Правдиво и поэтично рассказывает Солоухин об освоении целинных земель в очерке «Рождение Зернограда», вышедшем отдельной книжкой в библиотечке «Огонька» за 1955 год. Поездке в Албанию посвящена его книжка «За синь-морями» изданная в 1956 году «Молодой гвардией». В том же году выходят еще две книжки Владимира Солоухина — сборник очерков «Золотое дно» и новый поэтический сборник «Разрыв-трава». Новые стихи Солоухина радуют читателя свежестью формы, богатством красок и чувств, зрелостью поэтической мысли. Мир трудовых забот и высоких дерзновенных стремлений, мир, в котором крепка бескорыстная дружба и прекрасна любовь, открывается перед читателем. Солоухин черпает темы стихов из родника жизни. Картины русской природы, дела и помыслы земляков — вот неиссякаемый источник его вдохновения. Тема родины с большой силой звучит и в лирическом дневнике «Владимирские проселки». Это новое произведение В. Солоухина посвящено изображению близких и дорогих ему с детства рек, полей и селений Владимиро-Суздальского ополья, на зеленых просторах которого живут и трудятся родные его земляки. «Владимирские проселки» написаны прозой. Но это — проза поэта. Она привлекательна задушевной лиричностью, блеском и свежестью красок, музыкой русской напевной речи. «Владимирские проселки» — невыдуманный рассказ писателя о том, что увидел он в отчем краю, повествование о сегодняшнем времени, о нашей советской жизни. В. Полторацкий
РОМАН-ГАЗЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА Владимир Солоухин ВЛАДИМИРСКИЕ ПРОСЕЛКИ Вернувшись из далекого путешествия, обязательно будешь хвастаться, рассказывать диковинные вещи. Ну не совсем уж так, чтобы одним шомполом сразу семь уток убить, но случалось, мол, и нам заарканить ненецким арканом гордую шею белоснежного лебедя. Да и распишешь еще, как он ударил в этот миг лебедиными крыльями по черному зеркалу тундрового озерка, и дробил, и бил его в мельчайшие дребезги. Великое удовольствие смотреть при этом на удивленные лица слушателей, что и не верят и верят каждому твоему слову. Путешествия потеряли бы половину своего смысла, если бы о них нельзя было рассказывать. Вот так-то хвастался я однажды своему приятелю, а потом вдруг спросил: — Ну, а у тебя что нового? Ты где побывал за это время? — Да мы что же... Где уж нам лебедей ловить! Ездил я тут за одной бытовой темной, между прочим в твои родные, во владимирские то есть, края. Места, брат, у вас! Вот, помнишь, как отъедешь от Камешков, будет перелесок справа... 1 Зак. 1390 Я видел, может быть, полсвета И вслед за веком жить спешил, А между тем дороги этой За столько лет не совершил. Хотя считал своей дорогой И для себя ее берег, Как книгу, что прочесть до срока Все собирался и не мог. А. Твардовский. «О, красна ты, Земля Володимирова!» (Из старинной рукописи). И он начинал мне говорить о перелеске, как будто я только что вернулся из этих мест. А у меня краснели уши, и стыдно было перебить его: «Да не был я в Камешках и перелеска твоего не . видел». Другой приятель допекал еще горше: — Заходим мы, значит, в Юрьев-Польский ранним утром. Только что дождь прошел: земля курится, трава сверкает. Городок деревянный, тихий, над домами трубы дымят. Через город река течет, и так она до краев полна, что вот-вот выплеснется. И- вся ли та река прямо в центре города кувшинками заросла? Горят они, желтые, на тихой утренней воде. По-над водой мостки тесовые — там и тут. На мостках ядреные бабы икрами сверкают, вальками белье колотят. А вокруг петухи орут. Вот каков Юрьев-Польский! А река эта, как ее... Колочка? — Да, да, Колочка. — Да нет же, Колокша! А река эта, Колокша, рыбой, говорят, полна. Тут уж я не' только что краснел, провалиться готов был на этом месте. «Колочка! Сам ты Колочка! Ну ладно, что в Камешках не бывал, а тут 1
не знаешь, что Юрьев-Польский на той же Ко- локше стоит, что течет в шести верстах от твоего родного порога. Да и до Юрьева-то самого едва ли тридцать верст. А ведь не был вот, не видал, не знаешь. По разным Заполярьям, Балтикам да Адриатическим морям разъезжаешь, а о красоте родной земли другие люди тебе рассказывают». Так постепенно возникала и росла хорошая ревность, а вместе с тем осознавался моральный долг перед Владимирской землей, красивее которой (это всегда я знал твердо) нет на свете, потому что нет земли роднее ее. Тогда и пришло непреодолимое желание увидеть ее всю как можно подробнее и ближе. Совпало так, что к этому времени через один пустячок понял я вдруг настоящую цепу экзотики. Это было за чтением Брема. Мудрый природо- испытатель описывал некоего зверька, водящегося в американских прериях. Говорилось, между прочим, что мясо этого зверька отличается необыкновенно нежным вкусом, что некоторые европейцы пересекают океан и терпят лишения только ради того, чтобы добыть оного зверька и вкусить его ароматного мяса. Тут, признаюсь, и у меня текли слюнки и поднималось чувство жалости к самому себе за то, что вот помрешь, а так и не попробуешь необыкновенной дичины. «Обжаренное в углях или же тушенное в духовке, — безжалостно продолжала книга, — мясо это несомненно является лакомством и, по утверждению особо тонких гастрономов, вкусом своим, нежностью и питательностью не уступает даже телятине». Телятина — слово грубоватое и, казалось бы, трудно от него перекинуться в эстетический план, но так всколыхнулось все во мне, такое напало прозрение, что тут же не показалось грубым подумать: «Конечно! Правильно! И пальма-то сама или там какая-нибудь чинара постольку и красива, поскольку красотой своей не уступает даже березе». Помню, бродили мы по одному из кавказских ботанических садов. На табличках были написаны мудреные названия: питтоспорум, пестрокаймленная юкка, эвкалипт, лавровишня... Уже не поражала нас к концу дня ни развесистость крон, ни толщина стволов, ни причудливость листьев. И вдруг мы увидели совершенно необыкновенное дерево, подобного которому не было во всем саду. Белое, как снег, и нежно-зеленое, как молодая травка, оно резко выделялось на общем однообразном по колориту фоне. Мы в этот раз увидели его новыми глазами и оценили по-новому. Табличка гласила, что перед нами береза обыкновенная. А попробуйте лечь под березой на мягкую, прохладную траву так, чтобы только отдельные блики солнца и яркой полдневной синевы процеживались к вам сквозь листву. Чего-чего не нашепчет вам береза, тихо склонившись к изголовью, каких не нашелестит ласковых слов, чудных сказок, каких не навеет светлых чувств! Что ж пальма! Под ней и лечь-то нельзя, потому что или вовсе нет никакой травы, или растет сухая, пыльная, колючая травка. Словно жестяные или фанерные, гремят по ветру листья пальмы, и нет в этом грёме ни души, ни ласки. А может, и вся-то красота заморских краев лишь не уступает тихой прелести среднерусского, леви- тановского, шишкинского, поленовского пейзажа? Короче говоря, было принято твердое решение — будущее лето целиком посвятить Владимирской земле. Но что значит посвятить? Ездить по ней? Тогда на чем? Мне в жизни приходилось передвигаться на многих видах транспорта: на поезде товарном (зайцем на тормозах), на поезде пассажирском, в цельнометаллическом мягком вагоне, на поезде узкоколеечном по десяти километров в час, на паровозе без всякого поезда, на тендере (причем паровоз ехал задом наперед), на паровозе — в кабине машиниста, в вагонетке подвесной дороги, на оленьих нартах по летней тундре, на собаках по зимней тундре, на верблюде, на верховой киргизской лошаденке, на верховой кабардинской лошади, в розвальнях, на телеге, на кубанской линейке, на самолете «ПО-2», на самолетах двух-, трех- и четырехмоторных, на ишаке, на геликоптере, на автомобилях самых разных моделей и марок—от «мерседеса» до «козлика», на рыбачьем боте, на сейнере, на глиссере, на океанском пароходе, на речном буксиришке, на плотах, на ледоколе, на аэросанях, на льдине, на волах, на лосе, заложенном в упряжь... Должен сказать, что, если смотреть на вещи серьезно, самым удобным и спокойным транспортом из перечисленных мною является речной пароход. Но он-то больше всего и не подходил к случаю. А не пойти ли пешком, возникла вдруг озорная мысль. Выйти из машины средь чиста поля и пойти по первой попавшейся тропинке. Наверно, тропинка приведет к деревне. К какой? Не все ли равно. От деревни будет дорога до другой деревни, а там до третьей... Ночь настала — ночуй. Стучись в крайнюю избу и ночуй. Утро пришло — иди дальше. И так полтора месяца. Беда заключалась в том, что мечта возникла в декабре, а выйти в такой поход можно было не раньше июня. Любимым занятием моим с этих пор стало сидение над картой. Сначала это была карта Советского Союза. Но Владимирская область на большой карте занимала пространство, которое можно было бы закрыть пятикопеечной монетой. И сколько я ни крутился на таком пятачке, ничего не могла рассказать мне карта. По ней, правда, хорошо было видно, что Владимирская земля на-
годится между землями Московской и Нижегородской, если ехать с запада на восток. Тут мне вспомнились слова из книги, что «она (то есть Владимирская земля) находится в том пространстве междуречья Оки и Волги, где из Владимиро- Суздальского, а потом Московского великого княжества выросло Московское государство, развернувшееся впоследствии в великую Российскую империю, протяжением своим превзошедшую все государства мира». Значит, это и был корень России. Вскоре удалось раздобыть подробную карту области, на которой в каждый сантиметр укладывалось всего лишь пять километров земли. Здесь было много зеленой краски, за которой скрывались леса, и много заштрихованных пространств, означавших болота. А за белыми пятнами угадывались уже раздольные поля и луга. Белого цвета больше всего было в верхней части карты, то есть на севере, это так называемое Владимирское ополье. Зелень вся как бы стекла вниз, образовав знаменитые Мещерские леса и болота. Из двух частей: Ополья и Мещеры состоит Владимирская область. Вот что в первую очередь сообщила мне карта. С этой картой можно было беседовать ночи напролет. — Какие звери водились раньше на Владимирской земле? — спрашивал я у карты. И она отвечала: — Водились здесь туры. Вот читай: Турино сельцо, Турино деревня, Турово, Турыгино... Были и соболя. Разве не видишь названия деревень: Соболь, Соболево, Соболи, Собольцево, Соболята... А вот Лосево, Лосье, Боброво, Гусь... — Кто же раньше жил на Владимирской земле? — спрашивал я карту. — Жили здесь раньше некие племена финского корня: Мурома, Меря и Весь. Да, они исчезли, но не без следа. До сих пор живут названия рек, городов, озер и урочищ: Муром, Суздаль, Нерль, Пекша, Ворша, Колокша, Клязьма, Су- догда, Гза, Теза, Нерехта, Суворощь, Санхар, Кщара, Исихра... • Но вот появились славяне. Они рубили свои избы неподалеку от финских селищ и начинали мирно пахать поля. Привольно было земли, и никто не мешал друг другу. И вот уж в ряду с какой-нибудь Кидекшей появляются села Красное, Добрынское, Порецкое... По названию можно догадываться, откуда шли славяне. Вон Лыбедь, вон Галич, вон Вышгород — все это киевские словечки. Напластования эпох видны на карте. Среди названий, родившихся в отдаленные, дальние, а то и совсем древние времена, вдруг попадаются там и сям говорящие сами за себя, не требующие разъяснений названия: Красный Богатырь, Красный Маяк, Красная Горбатка, Красное Эхо... А то еще такие, как Комиссаровка, Заря, Восход, поселок имени Володарского. Рассказывала карта и о поэтичности народа, потому что черствый, сухой человек никогда не дал бы деревне такого названия, как Вишенки, Озерцы, или, например, Венки. Славяне были культурнее местного населения, а впоследствии их стало и больше. Они не прогнали, не истребили Мурому, Мерю и Весь, а просто поглотили их, растворили в себе, или, как говорят ученые, ассимилировали. И живут до сих пор названия, которые могут показаться чудными чужому, стороннему человеку, но которые не вызывают никаких недоумений у самого последнего мальчишки: Ворша так Ворша, лишь бы купаться было можно да ловились на удочку пескари. Так рассказывала карта. Хлеб в лесу да на болотах родится неважный. Владимирцы давно поняли, что одной землей не проживешь, поэтому и уходили из своих деревень на отхожие промысла, поэтому и появились все эти владимирские богомазы, лапотники, овчинники, шерстобиты, валялы, шорники, вышивальщицы, угольщики, смолокуры, серповщики, игрушечники, корзинщики, рожечники, рогожники, дегтярники, столяры, щетинники, колесники, сундучники, бондари, плотники, гончары, кирпичники, медники, кузнецы, каменотесы... Каждое ремесло имеет свой аромат. Шорники пахнут сыромятиной, угольщики — березовым дымком, овчинники да валялы — овечьей шерстью, рогожники — душистой мочалой, богомазы — олифой, бондари да колесники — дубовой стружкой, гончары да кирпичники-— просыхающей глиной, корзинщики — горькой ивой, про смолокуров с дегтярниками и говорить нечего... Старинные туристские справочники, или, как их называли, путеводители, усиленно рекомендовали путешествовать по Владимирской земле. В них подробно описывалась дорога от Владимира до Суздаля, знаменитая Стромынка — дорога от Москвы через Александрову слободу до Юрьева- ПоЛьского, а уж оттуда до Суздаля и Владимира. Это объясняется тем, что очень много во Владимирской земле разных монастырей, старинных церквей, редчайших, рублевской или ушаковской работы икон, а также мест, связанных с пребыванием царствующих особ. Там молился Иван Грозный, туда он засадил свою жену, там жила опальная жена Петра Великого; в той деревне сидел Димитрий Пожарский, когда пришли к нему с поклоном нижегородцы: иди, мол, спасай Россию! А там был похоронен сам Александр Невский. Сохранился царев указ о том, как перевозить останки этого князя и воина, когда было решено перевезти их из захудалого губернского городишка Владимира в стольный Петербург. Может, князя Александра и сразу похоронили бы в Петербурге, но дело в том, что Владимир был в год его смерти великим городом, а на Петербург 3 V
не было ни малейшего намека. А повелевал указ следующее: «Подняв раку с мощьми святого от места ее благоговейно, с подобающей честью вынести... и поставив оную и распростерши балдахин... проводить его обыкновенным церковным пением и колокольным звоном, как мощи святого проводить долженствует, и в том провождении ехать оным путем умеренно, со усмотрением мест, дабы в удачных никакого свыше потребы меднения, а в неудачных — вредительной скорости не употреблялося». Что же касается Димитрия Пожарского, то с его могилы свезли куда-то только мраморный мавзолей, а останки князя и поныне в Суздале. Но мы придем еще на его могилу, и у нас будет время поговорить об этом подробно. Так вот старинные путеводители усиленно рекомендовали путешествовать по Владимирской земле. И совершенно напрасно в новых сборниках туристских маршрутов, где есть непременная Военно-Грузинская дорога, село Архангельское и озеро Иссык, не упоминают ни Юрьева-Поль- ского, ни Суздаля, ни Мурома, ни Мстеры, ни Гусь-Хрустального, ни Боголюбова, ни самого Владимира... Поэтому, заглянув в такой справочник, я тут же и-закрыл его. — А палатку, термос и прочее ты уже купил? — спрашивали меня бывалые туристы. — И не собираюсь. — Как же, что' же за поход без палатки? Вся и прелесть-то в том, чтобы чайку на костре вскипятить, ушицу организовать, а для этого удочки необходимы. — Нет, ночевать удобнее в избах крестьян и питаться у них же. Так что ничего такого не потребуется. Ни куска хлеба не будет взято в запас, ни кусочка сахару. И непонятно, зачем для ночлега от людей бежать, когда тут-то и удобно поговорить с ними, узнать, чем живут, что думают... ДЕНЬ ПЕРВЫЙ Отсюда начинается достоверное и последовательное описание всего приключившегося с автором этих записок и его спутниками во время путешествия по Владимирской земле. Путешествие это началось 7 июня 1956 года, в полдень, от деревянного моста через реку Киржач, коя служит в этом месте границей между областями Московской и Владимирской. А дело было так. 'Автомобиль с аншлагом «Москва — Владимир» выбрался наконец из каменного лабиринта столицы и, прибавив скорости, устремился по прямой и широкой автостраде. Да, местами это была уже готовая автострада, бетонированная, с односторонним движением и даже с зеленью посередине. Местами же путь преграждали горы песка, вздыбленной земли, скопления землеройных машин. Поговаривали, что это не просто улучшается старое и доброе Горьковское шоссе, проведенное по древней знаменитой Владимирке, но строится великая дорога Москва — Пекин. Автомобиль то рвался вперед со скоростью сто километров, то, переваливаясь с боку на бок и с обочины на обочину, пробирался по разъезженным песчаным колеям не быстрее пешехода. На улице стояла жара, не приносил прохлады даже ветер, хлопающий и ревущий в приоткрытые стекла. Пассажиров в машине было трое. Их могло быть и двое, если бы утром в Москве моя жена не поставила на своем и не поехала провожать меня в это «ужасное» путешествие. Никогда не знаешь, как повернется ход событий, поэтому на всякий случай представлю вам мою жену: ее зовут Роза, она темноволоса, смугла... Впрочем, не прав ли был гениальный француз, говоря, что жена не имеет внешности? По крайней мере не дело мужа описывать ее. Третий пассажир — майор с квадратной рыжей бородкой, из всех троих он один имел трезвые намерения доехать до места, обозначенного в билете. И вот легко, но властно защемило в груди. Еще бы! Всю зиму с нетерпением ждал я этого дня, и одно то, что он пришел, было основательным поводом для волнения. Но это все пустяки. Главное я скрывал и от самого себя. Главное было в моем наступающем одиночестве. Вот сейчас выйдешь из машины, шагнешь в сторону от дороги в высокую июньскую траву и на два месяца один затеряешься в зеленых просторах. Стало немного тревожно и боязно. Всегда тревожно и боязно перед неизвестностью. Я не знал, где и чем пообедаю уже сегодня, где и как проведу ночь. Будут попадаться неведомые деревни, но ,ведь никто не ждет меня там, и вообще не авантюра ли все это? Есть туристские маршруты с благоустроенными туристскими базами. По таким маршрутам ходят многочисленные группы до зубов оснащенных людей. Все это понятно. Но думать уже поздно, да и некогда. — Остановите, пожалуйста, машину. Легко подпрыгнув, автомобиль соскользнул на обочину и остановился, как бы натолкнувшись на невидимую стенку. Водитель озабоченно обернулся. , — Кому-нибудь плохо? — Нет, хотим выйти. Спасибо, что подвезли. — Но у вас билет до Владимира. До него еще почти сто километров! — Тем лучше. Мы останемся здесь. Нам понравилось это место. — Вольному воля, — пробурчал водитель. Автомобиль исчез. Рюкзак показался мне гораздо тяжелее, чем когда я примерял его в Москве. — Пошли. Проводишь меня на ту сторону реки и проголосуешь на обратную машину.
Под деревянным мостом стояли бревенчатые обшарпанные быки. Коричневая неглубокая вода беззвучно обтекала их. Белые, словно сахар, песчаные отмели, уходя под воду, приобретали цвет червонного золота. Потом они снова появлялись над водой в виде маленьких островков и возвращали себе свою сверкающую белизну. Один берег реки отлог. Молодой ивняк отступил от воды метра на два и такой раскудрявилея зеленью, что и песок под ним кажется зеленоватым. Другой берег обрывист, хотя и невысок. Тут, должно быть, постоянно что-то с хлюпаньем сползает в воду, обрушивается, подмывается. Стройные частые сосенки подбежали к самому обрыву и заглядывают в воду. Но вода текуча и узловата, она размывает очертания деревьев. Пройдя мост до конца, мы очутились во Владимирской области. Попрощались. Я сбежал с насыпи влево и пошел вдоль реки навстречу ее течению. Ничего примечательного не было вокруг. Безногий инвалид, оставив одежонку и костыли на траве, полз по песку к воде, чтобы искупаться. Женщина, подоткнув юбку и зайдя в воду до колен, полоскала белье. Поодаль остановилась «победа», и семейство, приехавшее в ней, располагалось на отдых, натягивая в виде тента обыкновенную простыню. Тропинка, которую я выбрал, обогнула большой песчаный карьер, изборожденный следами шин и гусениц, и вывела на просторную плоскую луговину, где там и тут, то группами, то в одиночку, росли деревья. В это-то время я и услышал за спиной учащенное дыхание бегущего человека. Обернулся — Роза. — Что-нибудь я забыл? — Ничего не забыл. Пойду с тобой. — Куда? — Куда ты, туда и я. И не возражай. Так тебя одного и отпустила! И не смотри, пожалуйста, таким взглядом на мои босоножки. Каблуки у них мы сейчас отобьем, а то дойдем до магазина и купим какие-нибудь парусиновые. — До какого магазина? — До сельпо. Думаешь, я меньше твоего понимаю в деревенской жизни? В каждом селе есть сельпо, там и купим. Короче говоря, давай мне половину вещей и пойдем дальше. — Так сразу и половину! — Ну ладно, не хочешь половину, давай фотоаппарат. Вот каким образом я лишился своего одиночества, еще не успев насладиться им. Река, вдоль которой мы пошли, то и дело круто поворачивала то вправо, то влево, так что поблескивающее зеркало ее упиралось вдали то в заросли ивняка, то в песчаный обрыв. Наконец нам надоело петлять, и мы решили уйти от реки по первой дорожке. Вскоре вправо, на довольно крутой пригорок, заросший дубами, повела тропа. Пошли по ней, и через полчаса матерый сосновый лес окружил нас. Безмолвно и тихо в этом лесу. Там, высоко-высоко, где яркая зелень сосновых крон оттенялась яркой же белизной облаков, может, и бродили какие ветерки, у нас внизу было тихо. В неподвижном нагретом воздухе крепко пахло медом, и некоторое время мы не могли решить, откуда исходит медвяный запах. Все Знают, как красиво и заманчиво выглядывают по осени из темной глянцевитой зелени яркие кисточки брусники, словно капельки свежей крови, но мало кто замечал, как цветет этот вечнозеленый боровой кустарничек. Нам и в голову не могло прийти, что вон та невзрачная цветочная мелюзга может напоить огромный бор своим ароматом. «Невзрачная цветочная мелюзга!» Сказав так, мы незаслуженно оскорбили бы один из самых изящных и красивых цветов. Нужно только не полениться сорвать несколько веточек, а еще лучше опуститься на колени и бережно разглядеть. То, что издали казалось одинаковым, поразит вас разнообразием. Вот почти белые, но все же розовые колокольчики собрались в поникшую кисть на кончике темно-зеленой ветки. Каждый колокольчик не больше спичечной головки, а как пахнет. Это и есть цветы брусники. А вот тоже колокольчик, но очень странный. Он совсем круглый и похож больше на готовую ягоду, уже и покрасневшую с одного бока. А еще он похож на крохотный фарфоровый абажурчик, но такой нежный и хрупкий, что вряд ли можно сделать его человеческими руками. Будет чем полакомиться и ребятишкам и тетеревам. Ведь на месте каждого абажурчика вызреет сочная, черная, с синим налетом на кожице ягода — черника. А вот собрались в кисточку крохотные белые кувшинчики с яркими красными горлышками. Кувшинчики опрокинуты горлышками вниз, и из них целый день льется и льется аромат. Это целебная трава толокнянка. Нет, только издали похожи друг на друга боровые цветы. Если вглядеться, по тонкости работы, по изящности и хрупкости ничем не уступит брусничный колокольчик иному большому цветку. У ювелиров, например, мелкая работа ходит в большой цене. Временами между кочками или пнями попадались аккуратно постланные светло-шоколадные коврики кукушкина льна, этого непременного обитателя сухих сосновых лесов. На серой лесной земле, на плотной зеленой дерновинке светились тут и там небольшие белые- белые пирамидки. Это кроты разглашают лесную тайну, что стоит этот лес на чистых речных песках. Попадались и большие поляны, где лес был начисто вырублен. Залитые солнцем, паслись на таких полянах маленькие сосенки. Казалось, матерые деревья выпустили своих детишек поиграть да порезвиться, а вот придет вечер — и позовут, 5
покличут обратно под свой темный и мрачный полог. Одного мы не могли разгадать. Тянулись рядом с дорогой, по обе стороны от нее, необыкновенно ухоженные, разметенные тропы, да еще вроде и присыпанные песком. Зачем они? Думали, думали, да так и оставили до случая. И было цветение сосны. Стоило ударить палкой по сосновой ветке, как тотчас густое желтое облако окружало нас. Медленно оседала в безветрии золотая пыльца. Еще вчера, еще сегодня утром принужденные жить в четырех стенах, отстоящих друг от друга не больше чем на пять метров, мы вдруг захмелели от всего этого — от боровых цветов, от солнца, пахнущего смолой и хвоей, от роскошных владений, вдруг ни за что ни про что доставшихся нам. Меня еще сдерживал рюкзак, а Роза то убегала вперед и кричала оттуда, что попались ландыши, то углублялась в лес и возвращалась, напуганная «огромной птицей», выпорхнувшей из-под самых ног. Между тем впереди, сквозь деревья, сверкнула вода, и вскоре дорожка привела к большому озеру. Озеро это было, можно сказать, без берегов. Шла, шла густая сочная трава лесной поляны, и вдруг на уровне той же травы началась вода. Как будто лужу налило дождем. Так и думалось, что под водой тоже продолжается трава и что затопило ее недавно и ненадолго. Но сквозь желтоватую воду проглядывало плотное песчаное дно, которое уходило все глубже и глубже, и по мере того как уходило оно в глубину, чернее и чернее становилась озерная вода. Невдалеке от длинных узких мостков, привязанная к дереву, дремала на воде плоскодонка. Четко, будто нарисованная тушыо, отражалась она в коричневатом зеркале озера. На поляне, шагах в тридцати от берега, стоял большой, не старый еще бревенчатый дом с террасами. На другом берегу озера белели каменные постройки. Оттуда доносились голоса, обрывки песен, девичий смех. Неслышно подошел и встал сзади нас человек. Мы оглянулись, когда он кашлянул, и не знаем, долго ли стоял он молча. Ему было лет шестьдесят. Он был брит, сухощав и морщинист, а на голове копна курчавых, а может просто непричесанных волос. Болотные резиновые сапожищи бросались в глаза прежде всего. — Дворец-то ваш? — кивнул я на дом с террасой. — Нет, милай, я ведь здешний лесник, а у лесника какие дворцы. Завхоз был один, вон там работал, — старик показал на другой берег' озера, — да, сорок лет работал, и разрешили ему здесь поставить дом. Ну, вот он и поставил. На царском месте дом-то, можно сказать, стоит. А тоже ведь помер, завхоз-то. — Давно лесничаете? — Как же не давно, когда сорок лет. Я еще при хозяине здесь лесорубом работал. Это ведь все Ивана Николаевича Шелехова владение было. Бо-огатый человек был Шелехов. —- А где он шил, не в тех ли каменных домах, что за озером? — Нет, милай, в домах монастырь был Введенский, и озеро по нему Введенское называется. Хорошее озеро, рыбное. Вон колышек в воде забит. Поезжай на рассвете с удочкой, привязывай лодку к колышку, и что же — за час конная бадья окуней. Сушью бадья-то, без воды. Опять же вода, интересная. Сделается она к вечеру вроде как кипяченая. У меня от резиновых сапог суставы ломит, так я вечерком полазаю босой часа два или три — и опять бегают мои ноги. А другим и невдомек, что может быть такое средство. В другой раз, чтобы попусту не лазать, возьмешь бреде- шок. И ногам облегчение — и две корзины лещей. Лещ-то убывает теперь. Леща торфяная вода губит. Задыхается наше озеро почесть каждую зиму, а рыбе это ущерб. Конечно, глубины большой нету, шесть метров — самая глубина. Вон Белое озеро рядом, у того другая стать. Вода — что слеза! И глубины метров тридцать пять будет. Ямой оно, Белое-то озеро, агромадной ямой. Зато и холодна же вода. Рыба от холодной воды вся и ушла. Видать, подземное сообщение у того озера с рекой... или с морем каким... — И он вопросительно посмотрел на нас, как мы будем реагировать. Может, проверить хотел на новых людях правдоподобность самого звучания нравящейся ему невероятной гипотезы. — Да, там уж не полазаешь по воде, чтобы ноги-то, значит, не гудели. Все же нужно было вернуть старика на то место, с которого он так резво утрусил в сторону. — Если не в каменных домах, то где же жил Шелехов, во Владимире, что ли? — Во Владимире?! Скажете тоже. Стал бы Шелехов жить во Владимире. В Варшаве, вот где он жил. Но только скажу я тебе, не жил он, а лежал в параличе. А в лесу своем и в добром здравии не бывал ни разу. •—• Как же так, имел такое богатство, такую красоту и совсем не пользовался? — Зачем «не пользовался»? Деньги к нему текли. А насчет красот-то, так ведь их только наш брат, лесник, в достоверности оценить способен, потому как вся жизнь в лесу. Кошка к собаке й та привыкнуть может, если подольше да сызмальства приучать, а человек к лесу и подавно, то есть так привыкаешь, как к жене или вообще живому существу. Вон сосна, она все одно что живая, с ней и поговорить можно. Мы попрощались со стариком, но тут я вспомнил про загадочные тропинки возле дороги и вернулся. Старик посмотрел на меня ласково. — А это, мил человек, мы от пожару. Вот идешь ты бором, кинешь спичку или окурок —. начнется пожар. А как же, непременно начнется! 6
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4