ВЛАДИМИР СОЛОУХИН РАЗРЫВ-ТРАВА с т и х и ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ "М о л о д а я г в а р д и я" 1 9 5 6
У каждого дома Вдоль нашей деревни Раскинули ветви Большие деревья. Их деды сажали Своими руками Себе на утеху И внукам на память. Сажали, растили В родимом краю. Характеры дедов По ним узнаю. з ДЕРЕВЬЯ
Вот этот путями Несложными шел: Воткнул под окном Неотесанный кол, И хочешь — не хочешь, Мила — не мила, Но вот под окном Зашумела ветла. На вешнем ветру Разметалась ветла, С нее ни оглобли И ни помела. Другой похитрее, Он знал наперед: От липы и лапти, От липы и мед. И пчелы летают, И мед собирают, И дети добром Старика поминают. А третий дубов Насадил по оврагу: Дубовые бочки Годятся под брагу. Высокая елка — Для тонкой слеги. Кленовые гвозди — Тачать сапоги.
Обрубок березы — На ложку к обеду... Про все разумели Премудрые деды. Могучи деревья В родимом краю. Характеры дедов По ним узнаю. А мой по натуре Не лирик ли был, Что прочных дубов Никогда не садил. Под каждым окошком, У каждого тына Рябины, рябины, Рябины, рябины... В дожди октября И в дожди ноября Наш сад полыхает, Как в мае заря!
Я тех мест святыми не считаю, Я от тех лесов почти отвык. Там по мне, наверно, не скучает Очень звонкий маленький родник. Он пропах землей, травой и хвоей, В жаркий полдень холоден всегда, А опустишь руку в голубое, Заласкает светлая вода. У его задумчивого пенья Я большой учился чистоте, Первым самым робким вдохновеньям, Первой самой маленькой мечте. Я тех мест святыми не считаю, Только я не так еще отвык, Только пусть пока не высыхает Очень звонкий маленький родник. Пусть вдали от низенького дома Я, мужая, сделаюсь седым. Я еще приду к нему, живому, И еще напьюсь его воды!
Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но пересох глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
Я к ночи из лесу не вышел, Проколобродив целый день. Уж как вода, все выше, выше Деревья затопляла тень. Янтарь стволов и зелень хвои — Все черным сделалось теперь. В лесу притихло все живое. И стал я чуток, словно зверь. А наверху, над мглою этой, Перерасти весь лес, одна, В луче заката, в бликах света Горела яркая сосна. И было ей доступно, древней, Все, что не видел я с земли: И сам закат, и дым деревни, И сталь озерная вдали.
В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана, Тихо старился дуб. Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой. Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск. Короткий, сухой и меткий, Был он, как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья. Дуб встрепенулся поздно, Охнул, упал и замер. Утром плакали сосны Солнечными слезами.
Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету.
Она полна задорных соков, Она еще из молодых, И у нее всегда до срока Срывают жесткие плоды. Они растут как будто наспех И полны вязкой кислотой. Она безропотно отдаст их И остается сиротой. Я раз тряхнул ее, да слабо. А ветви будто говорят: «Оставьте яблоко хотя бы На мне висеть до сентября. Узнайте, люди, как бывают Прекрасны яблоки мои, Когда не силой их срывают, А я сама роняю их».
Забор отменно прочен и колюч, Под облака вздымается ограда. Старик уйдет, в кармане спрятав ключ От леса, от травы и от прохлады. А я, приникнув к щели меж досок, Увидел мир, упрятанный за доски, Кусок поляны, дерева кусок, Тропы и солнца узкую полоску. И крикнул я: бессмысленный старик, Достань ключи, ворота отвори! Я одного до смерти не пойму, Зачем тебе такое одному? Полдневный город глух и пропылен, А я в весну и в девушку влюблен, А я сюда с невестою приду И свадьбу справлю в девственном саду! — Тебя пустить, пожалуй, не беда, Да не один ты просишься сюда, А всех пустить я, право, не могу: Они траву испортят на лугу,
И все цветы по берегу реки Они сорвут на брачные венки. — Да к чорту всех, ты нас пусти двоих, Меня пусти! — А чем ты лучше их? Я был упрям и долго день за днем Ходил сюда и думал об одном, Что без труда, пожалуй бы, я мог Сорвать с пробоин кованый замок. Но опускалась сильная рука Пред неприкосновенностью замка. А время шло. Уж липы отцвели. Уж затрубили в небе журавли. И уж тепла ушедшего не жди, Повисли беспрестанные дожди. В такие дни не следует, блуждая, Вновь возвращаться на тропинки мая. Идти к дверям, которые любил, Искать слова, которые забыл. Вот он, забор, никчемен и смешон: Для осени заборы не преграда. Калитка — настежь. Тихо я вошел В бесшумное круженье листопада. Одна рябина все еще горит... А ты-то где, бессмысленный старик?!
лось Тем утром, радостным и вешним, В лесу гудело и тряслось. Свои рога через орешник Нес молодой тяжелый лось. Он трогал пристально и жадно Струю холодного ключа, Играли солнечные пятна На полированных плечах, Когда любовный зов подруги, Вдруг прилетев издалека, Его заставил стать упругим И бросить на спину рога. Но в миг, когда он шел долиной, Одним желаньем увлечен, Зрачок стального карабина Всмотрелся в левое плечо. Неверно дрогнули колена, И раскатился скорбный звук. И кровь, слабея постепенно, Лилась толчками на траву.
А за кустом, шагах в полсотне, Куда он чуть дойти не смог, Привесил к поясу охотник Умело сделанный манок,
Из-за леса, где в темнозеленом Яркокрасным вспыхнули осины, Вышел в небо к югу заостренный, Вожаком ведомый клин гусиный. По низинам плавали туманы, Серебрясь под солнцем невеселым. Гуси шли в неведомые страны, Пролетая северные села. В их крови певучий и тревожный Ветер странствий, вольного полета. Впереди закатные болота, Тишина ночлегов осторожных Или в час, как только рассвело, Полнаперстка дроби под крыло. И повиснут крылья, а пока Легок взмах широкого крыла. Гуси шли, и голос вожака Долетел до нашего села.
А у нас на маленьком дворе, Сельской птицы гордость и краса, Тихо жил и к празднику жирел Краснолобый медленный гусак. По деревне шлялся и доволен Был своею участью и волей. По теперь от крика вожака В ожиревшем сердце гусака Дрогнул ветер странствий и полета, И гусак рванулся за ворота И, ломая крылья о дорогу, Затрубил свободу и тревогу. Но, роняя белое перо, Неуклюже ноги волоча, На задах, за низеньким двором Он упал на кучу кирпича. А на юге в небе светлосинем Таял зов, на крыльях уносимый. 17 2 Разрыв - трава
Уходило солнце в Журавлиху, Спать ложилось в дальние кусты. На церквушке маленькой и тихой Потухали медные кресты. И тогда из дальнего оврага Вслед за стадом медленных коров Выплывала темная, как брага, Синева июльских вечеров. Лес чернел зубчатою каймою В золоте закатной полосы, И цветок, оставленный пчелою, Тяжелел под каплями росы. Зазывая в сказочные страны, За деревней ухала сова, А меня, мальчишку, слишком рано Прогоняли спать на сеновал. Я смотрел, не сразу засыпая, Как в щели шевелится звезда, Как луна сквозь дырочки сарая Голубые тянет провода. В этот час, обычно над рекою, Соловьев в окрестностях глуша,
Рассыпалась музыкой лихою Чья-то беспокойная душа. «Эх, девчонка, ясная зориночка, Выходи навстречу — полюблю! Ухажер, кленовая дубиночка, Не ходи к девчонке — погублю!» И почти до самого рассвета, Сил избыток, буйство и огонь, Над округой царствовала эта Чуть хмельная, грозная гармонь. Но однажды, где-то в отдаленье, Там, где спит подлунная трава, Тихое, неслыханное пенье Зазвучало, робкое сперва. А потом торжественней и выше К небу, к звездам, к сердцу полилось... Мне потом немало скрипок слышать, И великих скрипок, довелось. Но потом не слышал я такую, Словно то из лунности самой Музыка возникла и, ликуя, Поплыла над тихою землей. Словно тихой песней зазвучали Белые вишневые сады... И от этой дерзости вначале Замолчали грозные лады. Ну, а после, только ляжет вечер, Сил избыток, буйство и огонь, К новой песне двигалась навстречу Чуть хмельная, грозная гармонь. И, боясь приблизиться, должно быть, Все вокруг ходила на басах, И сливались радостные оба
В поединок эти голоса. Ночи шли июльские, погожие, А в гармони, сбившейся с пути, Появилось что-то непохожее, Трепетное, робкое почти. Тем сильнее скрипка ликовала И звала, тревожа и маня. Было в песнях грустного немало, Много было власти и огня. А потом замолкли эти звуки, Замолчали спорщики мои, И тогда ударили в округе С новой силой диво-соловьи. Ночь звездою синею мигала, Петухи горланили вдали. Разве мог я видеть с сеновала, Как межой влюбленные прошли, Как, храня от утреннего холода, — Знать, душа-то вправду горяча, — Кутал парень девушку из города В свой пиджак с горячего плеча.
На базаре клохчут куры, На базаре хруст овса, Дремлют лошади понуро, Каплет деготь с колеса. На базаре пахнет мясом, Туши жирные лежат. А торговки точат лясы, Зазывают горожан. Сало топится на солнце, Просо сыплется с руки, И хрустящие червонцы Покидают кошельки. — Эй, студент, чего скупиться? По рукам,—да водку пить!.. Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить. А кругом такая свалка, А кругом такой содом! Чернобровая гадалка Мне сулит казенный дом.
Солнце выше, воздух суше, Растревоженней базар, Заглянули в мою душу Сербиянские глаза. Из-под шали черный локон, А глаза под стать ножу: — Дай-ка руку, ясный сокол, Дай на руку погляжу! Будет тайная тревога, А из милых отчих мест Будет дальняя дорога И червонный интерес! Ту девицу-голубицу Будешь холить да любить... Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.
Блестит панель. По ярким лужам Гуляют зябкие ветра. Еще не время зимним стужам, Ненастью самая пора. Вкруг фонарей из тьмы дождинок Завесы желтых паутин. И дождь, стремящийся в суглинок, Асфальт встречает на пути. Машины, зонтики прохожих, Реклам и окон яркий свет... Здесь ночь сама на день похожа И темноты в помине нет. А между тем бывает страшен Сырой осенний мрак земли. Над молчаливой речкой нашей Теперь темно, хоть глаз коли. Там, по дороге самой торной, На ощупь двигались бы вы. Лишь ветер мокрый, ветер черный Средь черной рыскает травы.
Там под сырым ночным покровом Листва мертвеет на кустах, Грибы растут в лесу сосновом, И рыба бродит в омутах...
Березу, звонкую от стужи, Отец под корень подрубал. Седьмой удар, особо дюжий, Валил березу наповал. На синий снег летели щепки, Чуть розоватые собой. А самый ствол, прямой и крепкий, Мы на санях везли домой. Там после тщательной просушки Гулял рубанок по стволу, И солнцем пахнущие стружки Лежали пышно на полу. А в час, когда дымки на крышах И воздух звонок, как стекло, Я уходил на новых лыжах На холм высокий, за село. Такой нетронутый и чистый Весь мир лежал передо мной, Что было жалко снег пушистый Чертить неопытной лыжней.
Уже внизу кусты по речке, И все окрестности внизу, И тут не то, что слезти с печки Иль прокатиться на возу. Тут ноги очень плохо служат, И сердце екает в груди. А долго думать только хуже, А вниз хоть вовсе не гляди. И я ловчил, как все мальчишки, Чтоб эту робость провести: Вот будто девочку из книжки Мне нужно броситься спасти. Вот будто все друзья ватагой Идут за мною по пятам, И нужно их вести в атаку, А я у них Чапаев сам. Под лыжей взвизгивало тонко, Уж приближался миг такой, Когда от скорости шапчонку Срывает будто бы рукой. И, запевая длинно-длинно, Хлестал мне ветер по лицу, А я уже летел долиной, Вздымая снежную пыльцу... Так стриж в предгрозье, в полдень мая, В зенит поднявшись над селом, Вдруг режет воздух, задевая За пыль дорожную крылом,
Проходила весна по завьюженным селам. По земле ручейки вперегонки текли. Мы пускали по ним, голубым и веселым, Из отборной сосновой коры корабли. Ветерок паруса кумачовые трогал, Были мачты что надо: прочны и прямы, Мы же были детьми, и большую дорогу Кораблю расчищали лопаточкой мы. От двора, от угла, от певучей капели, Из ручья в ручеек, в полноводный овраг, Как сквозь арку, под корень развесистой ели Проплывал, накреняясь, красавец «Варяг». Было все: и завертины и водопады, Превышавшие мачту своей высотой. Но корабль не пугали такие преграды, И его уносило весенней водой. А вода-то весной не течет, а смеется. Ей предел не положен, и курс ей не дан. Каждый малый ручей до реки доберется, Где тяжелые льдины плывут в океан.
И мне снилось тогда, — что ж поделаешь, дети! — Мой корабль по волнам в океане летит. Я тогда научился тому, что на свете Предстоят человеку большие пути.
В иванов день набраться духу, И в лес идти в полночный час, Где будет филин глухо ухать, Где от его зеленых глаз Похолодеют руки-ноги, И с места не сойти никак, Но где уж нет иной дороги, Как только в самый буерак. От влажных запахов цветочных Начнет кружиться голова. И будет в тихий час урочный Цвести огнем разрыв-трава. Схвати цветок, беги по лесу, Он все замки тебе сорвет. Освободит красу-принцессу Из-за чугунных тех ворот. Ах, эти сказки, эти сказки! Лежим на печке стар да мал... Снежки, рогатки и салазки Подчас на сказки я менял. И у меня была принцесса — Девчонка — море синевы!
Не для нее ли я по лесу Искал цветов разрыв-травы? Не для нее ли трое суток Я пропадал однажды там... А жизнь меж тем учила круто, С размаху била по зубам. И разъяснил ботаник вскоре, Что никаких чудес тут нет, Взамен цветов имеем споры, И в этом, так скать, весь секрет. И чудеса ушли из леса. Там торф берут среди болот. А синеокая принцесса Газеты в клубе выдает. Все меньше сказок в мире нашем, Все громче формул торжество. Мы стали опытней и старше, Мы не боимся ничего. Нам выпал век науки точной. Права ботаника, права. Но я-то знаю: в час урочный Цветет огнем разрыв-трава!
Не сплетаются ветками, Рос не пьют поутру, Но, корявые, редкие, Лишь гремят на ветру. Подгнивают и падают, На дрова их возьмут. Больше солнца не надо им, И весна ни к чему. Но выходят из семени Клен, береза, трава. У зеленого племени Не отнимешь права. Глубоки эти корни. Начинается труд. И побеги упорно Пробивают кору. Только выжить до срока, Только на ноги встать, Будет к солнцу дорога — Ни согнуть, ни сломать.
Будут сильные листья, Наливные плоды: Только встать, Только выстоять, Только быть молодым!
Как растают морозные Голубые снега, Воды вешние грозные Принимает река. Воды талые, мутные, Из окрестных лугов, И становится трудно им В тесноте берегов. Выливаются в поймы, Размывают стогр... А моя река поймана, Высоки берега. Половодью быть где же тут, Как же паводку быть? Только льдины со скрежетом Вдруг встают на дыбы. И, сшибаясь, ломаются, И звереет волна, Не звереть и не маяться В эти дни не вольна! 3 Разрыв - трава 33
На пашни, солнцем залитые, На луговой цветочный мед Слетают песни золотые, Как будто небо их поет. Куда-куда те песни за: день Не уведут тропой земной. Еще одна не смолкла сзади, А уж другая надо мной. Иди на край земли и лета — Над головой всегда зенит. Всегда в зените песня эта, Над всей землей, она звенит!
Вышло солнце из-за леса, Поредел туман белесый, И в деревне вдоль реки Закудрявились дымки. На цветок, росой омытый И навстречу дню раскрытый, Опускается пчела. Погудела, побыла, Улетела, выпив сок, И качается цветок, Утомленный, Утоленный, К светлой жизни Обновленный.
Роса горит. Цветы, деревья, звери И все живое солнца жадно ждет. В часы восхода смерти не поверю: Какая смерть, коль солнышко встает! Не верю в то, что вот она таится И грянет вдруг в предверьи самом дня То для оленя прыгнувшей тигрицей, То лопнувшей аортой для меня. В глухую полночь пусть пирует грубо, Но пусть земле не портит тех минут, Когда за лесом солнечные трубы Уж вскинуты к зениту и — поют!
Разгулялся ветер на просторе, Белопенный катится прибой. Вот и я живу у синя моря, Тонущего в дымке голубой. Ни испить его, ни поглядеться, Словно в тихий омут на лугу. Ничего не вспомнится из детства На его беетравном берегу. Оттого и скучно здесь слегка мне Над седым величием волны. До меня, сидящего на камне, Долетают брызги солоны. Ни краев, ни совести у моря! Густо засинев до глубока, Вот оно берется переспорить Маленького в поле василька. Вот оно, беснуясь и ревнуя, Все ритмичней хлещет и сильней: Хочет смыть тропинку полевую Из железной памяти моей.
Убегает тропа через рожь да гречиху К тихоструйным, прозрачной воды омутам. Водяные травинки шевелятся тихо, Красноперки играют на солнышке там. Все там ждало меня, все готовило встречу: На рассвете поля затуманились, ждя, Шелестенье дождя приготовил мне вечер, Шелестенье дождя, шелестенье дождя! Сух валежник в лесу, это если промокну, И свежи родники, чтоб приникнуть я мог. А кувшинки оставили черные «окна», Где б дремал настороженный мой поплавок. Все там ждало меня после долгой разлуки: Земляника в бору и в лугах сенокос... Но дрожат материнские старые руки, Что давно не касались сыновних волос. Что ж, уверены мы в материнском терпеньи, Все равно будет ждать до последнего дня. Кипарисы вокруг... О, достоин презренья, Этот шаг, запятнавший навеки меня!
Скучным я стал, молчаливым, Умерли все слова. Ивы, надречные ивы, Чуть не до горла трава, Листьев предутренний ропот, Сгинуло все без следа. Где мои прежние тропы, Где ключевая вода? Раньше, как тонкою спицей, Солнцем пронизана глубь, Лишь бы охота склониться, Вот она влага — пригубь! Травы цвели у истоков, Ландыши зрели, и что ж — Губы изрежь об осоку, Капли воды не найдешь. Только ведь так не бывает, Чтоб навсегда без следа Сгинула вдруг ключевая Силы подземной вода.
Где-нибудь новой дорогой Выбьется к солнцу волна, Смутную злую тревогу В сердце рождает она. Встану на хлестком ветру я, Выйду в поля по весне. Бродят подспудные струи, Трудные струи во мне.
С жадностью всосаны В травы и злаки Последние капельки Почвенной влаги. Полдень за полднем Проходят над степью, А влаге тянуться В горячие стебли. Ветер за ветром Туч не приносят, А ей не добраться До тощих колосьев. Горячее солнце Палит все упорней, В горячей пыли Задыхаются корни. Сохнут поля, Стонут поля, Ливнями бредит Сухая земля. Я проходил Этой выжженной степью, Трогал руками
Бескровные стебли. И были колючие Листья растений Рады моей Кратковременной тени. О, если б дождем Мне пролиться на жито, Я жизнь не считал бы Бесцельно прожитой! Дождем отсверкать Благодатным и плавным — Я гибель такую Не счел бы бесславной! Но были бы плотью И кровью моей Тяжелые зерна Пшеничных полей! А ночью однажды Сквозь сон я услышу — Тяжелые капли Ударили в крышу. О нет, то не капли Стучатся упорно, То бьют о железо Спелые зерна. И мне в эту ночь До утра будут сниться Зерна пшеницы... Зерна пшеницы...
У вод, забурливших в апреле и мае, Четыре особых дороги я знаю. Одни не успеют разлиться ручьями, Как солнышко пьет их косыми лучами. Им в небе носиться по белому свету, И светлой росою качаться на ветках, И ливнями литься, и сыпаться градом, И вспыхивать пышными дугами радуг. И если они проливаются к сроку, В них радости вдоволь, и силы, и проку. Лужайки и тракты, леса и поля: Нигде ни пылинки — сверкает земля. А часть воды земля сама Берет в глухие закрома, И под травою, где темно, Те воды бродят, как вино. Они глухая кровь земли, Они шумят в цветенье лип, Их путь земной и прост и тих, И мед от них, и хлеб от них, И сосен строгие наряды, И солнце в гроздьях винограда.
А третьи — не мед, и не лес, и не зерна: Бурливые реки, лесные озера. Они океанских прибоев удары, Болотные топи и шум Ниагары. Пути их не робки, они величавы, Днепровская ГЭС и цимлянская слава. Из медного крана тугая струя И в сказочной дымке морские края. По ним Магеллановы шли корабли. Они голубые дороги земли. Итак: Над землею проносятся тучи, И дождь омывает вишневые сучья, И шлет океан за лавиной лавину, И хлеб колосится, и пенятся вина. Живут караси по тенистым прудам, Высокие токи несут провода. И к звездам струятся полярные льды... Но есть и четвертая жизнь у воды. Бывает, что воды уходят туда, Где нету ни света, ни солнца, ни льда: Где глина плотнее, а камни упорней, Куда не доходят древесные корни. И пусть над землею крутая зима, Там только прохлада и вечная тьма. Им мало простору и много работы: Дворцы сталактитов, подземные гроты. И путь их неведомый скупо прорезан И в солях вольфрама и в рудах железа.
И вот иногда эти темные воды, Тоскуя по солнцу, идут на свободу. Веселая струйка, расколотый камень, И пьют эту воду горстями, руками. В барханных равнинах, почти что рыдая, Губами, как к чуду, к воде припадают. Она в пузырьки одевает траву, Ее ключевой, родниковой зовут. То жилою льдистою в грунте застынет, То вспыхнет оазисом в древней пустыне. Вода ключевая; зеленое лето, Вселенская лирика! Песня планеты!
Где нависли бронзовые скалы Над зеленой горною рекою, Встал геолог в клетчатой рубашке И киркой на скалы замахнулся. Глухо сталь прозвякнула о камень, Вот лежит обломок на ладони. Верно, были искры, только разве Их увидишь при альпийском солнце. Вот лежит обломок на ладони: Голубые тонкие прожилки, Золотые солнечные блестки, Темные накрапы на изломе. Спрячь, геолог, справочник и лупу, Все мне здесь по-своему знакомо. Темные свинцовые накрапы В теплый дождь на листьях и на травах. Голубые тонкие прожилки На руках горячих у любимой. Я, когда губами их касаюсь, Слышу крови сильное биенье.
Золото плодов земных я знаю, Надкушу — оно наружу брызнет. Загорелый, в клетчатой рубахе Я стою с киркой пред глыбой жизни!
Я тебе и верю и не верю, Ты сама мне верить помоги. За тяжелой кожаною дверью Пропадают легкие шаги. Ты снимаешь варежки и боты, Над тобою сонный абажур. Я иду в поземку, за ворота, В улицы пустые выхожу. Ветер вслед последнему трамваю Свищет, рельсы снегом пороша. Ты садишься, ноты открываешь. В маленькие руки подышав. Р А З Р Ы В
Проведешь по клавишам рукою, Потихоньку струны зазвенят. Вспомнишь что-то очень дорогое, Улыбнешься, вспомнив про меня. Звук родится. Медленно остынет. Ты умеешь это. Подожди! Ты умеешь делать золотыми Серые, осенние дожди. Но в студеный выветренный вечер, Не спросив, на радость иль беду, Ты сумеешь выбежать навстречу, Только шаль накинув на ходу? Не спросив, далеко ли пойдем мы, Есть ли край тяжелому пути, Ты сумеешь выбежать из дому И обратно больше не прийти?.. Или будешь мучиться и слушать, У окошка стоя по ночам, Как февраль все яростней и глуше Гонит снег по голым кирпичам? 4 Разрыв - трава 49
Наверное, дождик прийти помешал. А я у пустого сквера Тебя до двенадцати ночи ждал И ждал терпеливо в первом. Я все оправданий тебе искал: «Вот если бы дождик не был!..» И если была какая тоска — Тоска по чистому небу. Сегодня тебе никто не мешал. А я у того же сквера Опять до двенадцати ночи ждал, Но с горечью понял в первом: Теперь оправданий нельзя искать — И звезды и небо чисто. И если крепка по тебе тоска, Тоска по дождю — неистова!
Мне странно знать, что есть на свете, Как прежде, дом с твоим окном. Что ты на этой же планете И даже в городе одном. Мне странно знать, что тот же ясный Восток в ночи заголубел, Что так же тихо звезды гаснут, Как это было при тебе. Мне странно знать, что эти руки Тебя касались. Полно, нет! Который год прошел с разлуки? Седьмая ночь... Седьмой рассвет...
Седьмую ночь без перерыва В мое окно стучит вода. Окно сквозь полночь сиротливо, Должно быть, светит как звезда. Вовек не станет путеводной Звезда ненастная моя. Смешался с мраком дождь бесплодный, Поля осенние поя. И лишь продрогшая рябина Стучится кистью о стекло. Вокруг нее размокла глина, Рябине хочется в тепло. Но уж осенним зябким ветром Она простужена давно. Задую свет, холодным светом Ей не согреться все равно. Задую свет, в окне застыну. Взметнусь, едва коснувшись сна: Не ты ль сломила гроздь рябины, Стучишься, мокнешь у окна?
Молчать, молчать, ревнуя и страдая. Нет, все как есть простить, Вернуть ее назад! Снимаю трубку, словно поднимаю Тяжелый камень, словно виноват. Я не хотел... Но поздно или рано... Я это знал все время наизусть... Сухой щелчок, как выстрел из нагана. Я трубку снял. Ты слышишь — я сдаюсь!
Постой. Еще не все меж нами! Я горечь первых чувств моих В стих превращу тебе на память, Чтоб ты читала этот стих. Прочтешь. Но толку много ль в том, Стихи не нравятся, бывает. Ты вложишь их в тяжелый том, — Подарок чей-то, я не знаю. А через год не вспомнишь снова (Позабывают и не то!), В котором томе замурован. Мой вдвое сложенный листок. Но все равно ты будешь слышать, Ты будешь ясно различать, Как кто-то трудно-трудно дышит В твоей квартире по ночам. Как кто-то просится на волю И, задыхаясь и скорбя, Ревнует, ждет, пощады молит, Клянет тебя!.. Зовет тебя!..
На потухающий костер Пушистый белый пепел лег, Но ветер этот пепел стер, Раздув последний уголек. Он чуть живой в золе лежал, Где было холодно давно. От ветра зябкого дрожа И покрываясь пеплом вновь, Он тихо звал из темноты, Но ночь была свежа, сыра. Лесные, влажные цветы Смотрели, как он умирал... И всколыхнулось все во мне: Спасти, не дать ему остыть, И снова в трепетном огне, Струясь, закружатся листы. И я сухой травы нарвал, Я смоляной коры насек. Не занялась моя трава. Угас последний уголек...
Был тих и чуток мир берез, Кричала птица вдалеке, А я ушел... Я долго нес Пучок сухой травы в руке.
Я в детстве был большой мастак На разные проказы, В лесах, в непуганых местах По птичьим гнездам лазал. Вихраст, в царапинах всегда И подпоясан лычкой, Я брал из каждого гнезда На память по яичку. Есть красота своя у них: И у скворцов в скворешне Бывают синими они, Как утром небо вешнее. А если чуточку светлей, Величиной с горошину — Я знал, что это соловей, И выбирал хорошее! А если луговка — у той Кругом в зеленых точках. Они лежат в траве густой, В болотных рыхлых кочках...
Потом я стал совсем большим И стал любить Ее. И я принес ей из глуши Сокровище свое. В хрустальной вазе на комод Они водружены. В большом бестрепетном трюмо Они отражены. Роса над ними не дрожит, Как на лугу весеннем. Хозяйка ими дорожит И хвалится соседям. А я забуду иногда И загорюю снова: Зачем принес я их сюда Из детства золотого? Дрожат над ними хрустали, Ложится пыль густая, Из них ведь птицы быть могли, А птицы петь бы стали!
Здесь гуще древесные тени, Отчетливей волчьи следы, Свисают сухие коренья До самой холодной воды. Ручья захолустное пенье Да посвисты птичьи слышны, И пахнут лесным запустеньем Поросшие мхом валуны. Наверно, у этого дуба, На этих глухих берегах Точила железные зубы Угрюмая баба-яга. На дне буерака, тоскуя, Цветок-недотрога растет, И папоротник в ночь колдовскую, Наверное, здесь расцветет... Сюда вот, откуда дорогу Не сразу обратно найдешь, Забрел я, не верящий в бога, И вынул охотничий нож.
Без страха руками своими (Ветрам и годам не стереть) Нездешнее яркое имя Я высек на крепкой коре... И кто им сказал про разлуку, Что ты уж давно не со мной: Однажды заплакали буквы Горячей янтарной смолой. С тех пор, как уходят морозы, Как только весна настает, Роняет дремучие слезы Забытое имя твое.
Дорога влажною была, Когда зима сюда пришла. И легкий след моей любимой, И даже рубчики галош С земли морозной не сотрешь. Застыло все и все хранимо. Потом нагрянули ветра Из ледовитых дальних стран, С цепи сорвавшийся буран В ворота рвался до утра. Его и след давно простыл, Но, как надгробные курганы, Сугробы в сажень высоты Хранят величие бурана. Ушли ветра, а вслед за ними На землю пал спокойный иней. Леса, деревни и мосты, По речке низкие кусты, Стога поодаль от реки, Из труб лиловые дымки.
И все, что ни было вокруг, Под зимним солнцем стало вдруг Спокойным, чистым и простым Узором редкой красоты. Прошло немало трудных лет, Пришло ко мне иное счастье, Но цел под снегом легкий след Ее, прошедшей по ненастью.
Итак, любовь. Она ли не воспета, Любви ль в веках не воздано свое! Влюбленные великие поэты «Сильна, как смерть», твердили про нее. К тому добавить можно очень мало, Но я сказал бы, робость прогоня: Когда бы жить любовь не помогала, Когда б сильней не делала меня, Когда б любовь мне солнце с неба стерла, Чтоб стали дни туманней и мрачней, Хватило б силы взять ее за горло И задушить. И не писать о ней!
Уже подростками мы знаем, По книгам истины уча, Лишь безответная, глухая Любовь крепка и горяча. Из тех же книжек нам известно — Она по-своему живет: Гудит как пламя в печке тесной И как вода в трубе ревет. Меж тем и жизнь внушает строго: Нужны труба, ограда, печь, И что без этого не могут Огонь — гореть, а воды — течь, И что, едва на волю выйдя, Слабеют чувства и мечты... Но я огонь свободным видел, В нем было больше красоты! Клубя нагретый рыжий воздух, Он рвался так в холодный мрак, Что перепутывались звезды С живыми искрами костра. Я видел также не мятежной, А золотой воды разлив,
Она спала, весь лес прибрежный, Весь мир в себе отобразив. Ценя все вольное на свете, Я любовался ею вновь. И встретил женщину и встретил Ее ответную любовь. И вот она вольна меж нами, Не стеснена, какая есть: И к звездам рвется, словно пламя, И мир отобразила весь! 65 5 Разрыв - трава
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4