не входить». А большая, с окнами, палатка, в которую упирались оба ряда лагеря, украсилась надписью: «Больница совхоза’«Кай- ракты». Две сестры надели белоснежные новые халаты, разложили на столике медикаменты и стали ждать больных. Мимо больницы сновал молодой здоровый народ, у которого дел было по горло и болеть которому было некогда. Посреди лагеря воткнули кол и повесили на нем диск от культиватора: гонг, вечевой колокол,— одним словом, сигнал. Вскоре приехал голубой фургон. «ГУМ» — сразу окрестили его москвичи. В сторонке на траве забелели щепки, там плотники начали строить столовую. А пока дымок походных кухонь бойко струился кверху. Уже где-то зашипел примус, кто-то заиграл на гармони, и мальчик лет четырех поехал вдоль лагеря на своем трехколесном велосипеде. Обжитой вид приняла степь. В одной из палаток расположился парторг совхоза Галим Ахмедьяров. Рослый, несколько полный казах, с крупным бритым лицом, он смотрит на людей добрыми понимающими глазами. По-русски говорит с сильным акцентом, особенно когда волнуется. Галим — потомственный животновод. Большую часть жизни провал он в горах Ала-Тау, на высокогорных пастбищах, среди альпийских лугов, юрт, отар, песьего лая. Партия послала его в северные степи, в совхоз «Кайракты». Он попрощался с женой Раузой, сыновьями Булатом, Маратом, Жо-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4