отогреться. Согреется, согреется, а как вспомнит перрон, так и снова озябнет. Но все ничего, когда вместе да дружно. В Беловодском же поселили ее в хате одну. Тут-то и загрустила Надя. Было Наде двадцать лет. Сначала она жила в деревне с отцом, матерью, а последние годы работала швеей на фабрике, в городе Жданове. И ни разу, ни разу не приходило к ней чувство одиночества, а вот теперь пришло. Чтобы забыться, она стала шить себе платье: все работа. Вечером хозяйка хаты начала стелить на полу постель. Бросила охапку соломы, накинула на нее рядно. Надя хотела уж и ложиться, но хозяйка остановила ее: — Что ты, дочка! На кровати ложись. Такую даль заехала, сердешная ты моя, да на полу спать? Ты уж на кровати... Не тогда ли и отхлынул от сердца холод акмолинского перрона? А дня через три Надю Синенко позвали на комсомольское собрание. Впервые новоселы собрались все вместе, в одно помещение. — Нам нужно избрать комитет комсомола,— объявил председательствующий.— прошу называть кандидатуры. — Ермоленко! — крикнул кто-то из москвичей. — Игоря Седова! — Синенко Надежду! — Клочкову! — Данильченко! Председательствующий едва успевал за- 25
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4