ка. Шерсть на ней местами потемнела, взмокла. А Яков Алексеевич подергивает да подергивает вожжи: — Но-о, милая! — Пусть шажком пойдет,— говорит Мамонтов.— Устала. — А она не пойдет шажком,— отвечает Яков Алексеевич и бросает вожжи. Лошадь продолжает трусить. У Мамонтова начинают болеть глаза: очень уж много солнца вокруг. Вся степь словно сплошной солнечный диск — так ярко сверкает снег. — Вон там плотина раньше была,— показывает Яков Алексеевич черенком кнута.— Заедем? Действительно, видны остатки размытой плотины. Николай Максимович лазает по ней, прикидывает, можно ли досыпать, чтобы держала воду, сколько людей для этого потребуется. Потом заехали в Тарасовку. Тарасовкой называется пустое место. Стоит там только один домик, в который колхозники по дороге из города заезжают на перепутье. Вблизи домика Мамонтов нашел колодец. Он зачерпнул воды, попробовал. Вода ничего. Грубовата, но пить можно. «Где- то здесь и придется ставить центральную усадьбу»,— подумал директор совхоза. Потом заезжали на Сергиевскую заимку, там тоже нашли родничок, которого, по словам Якова Алексеевича, хватит человек на тридцать, на сорок. И снова трусит лошадка, снова снега и снега вокруг. А Мамонтову так не терпелось
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4