— Как хоть они, пчелы-то, живы ли? — Не знаю, мама. Тревожить я их не решилась. Словно бы шумят, значит живы. — Ох, грехи, грехи! .. Наутро кончилась золотая осень. За ночь нагнало невесть откуда низких грязносерых туч, заткало окрестности пряжей из мелкого холодного дождя. Померкли все краски. Нехорошо было на душе у Дуси. «Дернуло меня под горячую руку! ..» — думала она, хлюпая по грязи. Вот и омшаник. Да разве это омшаник? Заставить бы самого Леонтьича здесь зимовать! Сердито толкнула дверь. Из темноты пахнуло сыростью. Что-то зашуршало по всем углам. Мыши! Весь омшаник был завален изломанными ульями, рамочным хламом. В углу в три этажа — десять ульев с пчелами. Прикладывая ухо к стенке то одного, то другого улья, Дуся слышала: пчелы гудели сердито, встревоженно. Опустилась молодая пасечница прямо на земляной холодный пол и заплакала. В квадрате низенькой двери все то же серое небо, тот же дождь, и нет ему ни конца, ни края. Лужица у входа в омшаник копилась-копилась и потекла внутрь, поднимая крошки воска, костру, разные щепочки. Ручеек вывел из оцепенения плачущую Дусю. Накидала земли, отвела ручеек в сто
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4