С заходом солнца прошел и наш азарт. Романыч вдруг расстроился: — Зачем, для чего я истратил пять катушек пленки? Кому это нужно? — Как кому? Покажем в Москве, сами иногда посмотрим. Через год, по словам председателя, это хождение за водой будет историей. Никогда мы этого больше не увидим. — Ладно, — сказал Романыч.— Если когда-нибудь ты услышишь от меня, что я не способен на ребяческие увлечения, напомни мне Нарту и эту колодезную тропу. Во Влору мы вернулись ночью, пресыщенные виноградом, как уверяли нас, лучшим во всей Албании. На другой день поехали на битумные рудники в Се- ляницу. От Влоры до Селяницы около часу езды. Дорога пересекает реку Шушецу, некоторое время идет параллельно с ней, а затем, круто повернув направо, теряется среди холмов. Несколько раз переезжали мы узкоколейку, по которой перевозят битум из Селяницы во Влору. Показался поселок. Мы уже перестали удивляться и принимали как должное, когда Зея бросал на ходу: «ото школа совсем новая», или «этих домов не было до народной власти», или «этот завод построен недавно». Поэтому и теперь, когда он сказал, что Селяница благоустроена в последние десять лет, Романыч не схватился за лейку, висящую на груди, а я не бросился к тетрадке. Новые дома? Хорошо. Поедем прямо к начальнику рудника. У начальника в кабинете прохладно. В углу красивый сколок битума — глыба метра в полтора высотой. Сели. — Вы, наверное, знаете, что битум добывают здесь давно, — рассказывал начальник. — Лучшие улицы Парижа и Рима залиты албанским асфальтом. На месте поселка, по которому вы проехали, стояли шалаши. Там и жили рабочие. За десять лет народной власти мы старались создать рабочим первые и необходимые условия жизни: построили дома, больницу, баню, ам
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4