Сразу же за каналом тропа устремилась вверх по склону холма. В наступивших сумерках мы спотыкались о камни, хотелось хвататься за кустарник, чтобы было легче итти, но кустарник колюч. Десятки неведомых ароматов держались близ прогретой за день земли в начинающем остывать воздухе. Сильнее всего пахло укропом. Сгущались сумерки. Входя в силу, как бы разгораясь все ярче, светила луна. Дно долины туманилось под ее спокойным светом. С каждой минутой сердца наши колотились сильнее и чаще и не только потому, что мы поднимались в гору. Здесь, за густым кустарником ежевики, усыпанным черными переспелыми ягодами, лежит город, где жили древние греки и древние римляне. Мы обогнули могучее дерево и замерли. Облитые лунным светом, тихо голубели обломки колонн, тускло мерцали мостовые, зубчатые остатки стен бросали черные зияющие тени. Все, что читали мы об Элладе и о Римской республике, что вдохновенно рассказывали нам учителя и профессора, всплыло в памяти, заставило остановиться, говорить шопо- том. Город молчал. Только цикады играли на своих крошечных инструментиках. Встав, прошумят и сгиніут города. Пройдут и в вечность канут поколенья, — вспомнились мне мрачные строки Валерия Брюсова, Вот и Аполлония стояла, шумела, рукоплескала кровавым зрелищам. Здесь разыгрывались трагедии и на сцене и в жизни. Красивые гордые люди надменно считали себя хозяевами жизни, размышляли о высоких мирах, в то время как рабы коленопреклоненно омывали их ноги. Где эти люди? Целые поколения людей? Тихо голубеют под луной остатки колонн, и бесчисленные цикады играют на своих крошечных инструментиках, как, должно быть, играли они и две с половиной тысячи лет назад — в те времена, когда вон из-за той колонны мог появиться римлянин в белой тоге. Я вздрогнул, потому что, где воображение предполагало возможного патриция, шевельнулась тень.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4