«Эх, отец, отец, — думалось мне сквозь шум веселья. — Видишь, как изменилось время. Не только в Нераше мои друзья, а по всей земле, нет, не какие- нибудь символические, а личные друзья. Из одного стакана воду пьем, одни и те же песни поем. Слышишь, к себе в Албанию побывать зовут. То-то и оно. А где она, Албания? Небось не доехать бы на твоем Голубчике». Потом мы получили дипломы. Фатмир и Лазар на правильном русском языке сказали нам слова прощания и уехали на родину. Нас, оставшихся в Москве советских выпускников, увлек и почти всех разъединил водоворот жизни. Тот пошел работать в редакцию газеты, тот засел за роман, тот уехал в колхоз изучать жизнь. Мне удалось устроиться на разъездную корреспондентскую работу в иллюстрированном журнале. В комнате я повесил большую карту Советского Союза и время от времени стал наносить на нее жирные ломаные линии — маршруты совершенных поездок. Веером расходились эти линии от звезды, обозначающей Москву. Одна линия бросилась к Сыктывкару, потом круто повернула на север и через Ухту, через Ижму и Усть-Цильму по Печоре выбралась к Нарьян-Мару, а через него—дальше на восток, над Большеземельской тундрой на берега Карского моря. Другая линия устремилась на юг. Она коснулась города Фрунзе, обогнула озеро Иссык-Куль, запетляла по горам Тянь-Шаня. А там и пошли линии —=. до Воронежа, до Киева, до Рязани, до Вологды, до Новгорода, до Пензы, до Жданова, до Ростова-на-Дону, — да разве все перечислишь! Чего-чего не скрывается за линией, проведенной на карте. Сухие пышные мхи, на которых хоть спать ложись (и, правда, спали), полные неведомой рыбы тундровые озера, в черные воды которых ни разу не забрасывалась рыболовная снасть, стаи полярных куропаток, выпархивающие из-под ног, семья лосей, переплывающих Печору; а то еще новгородские бревенчатые церкви, глядящиеся в Ильмень-озеро, а то еще косторезы в селе Ломоносове, а то еще первые мутные
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4