В коридоре зазвонил телефон. Кто-то сказал Ткаченко, что мы можем переехать в гостиницу. Уже во сне я услышал многоголосое пение петухов. Спросонок мне показалось, что я дома, в родном Але- пине, подождал было, когда запоет соседний, самый горластый петух, но не дождался и уснул снова, на этот раз крепко и до утра. Занимающее почти всю стену окно открывается словно дверь и служит выходом на балкон. Нас разбудило солнце, залившее комнату. Жарко, душно, должно быть мы проспали часов до одиннадцати. Но часы показывали восемь утра. Что же будет в полдень? С балкона открывается вид на Тирану. Прямо под нашим окном, но не доставая до него верхушками, растут ровные, красивые ели. За ними широким полотном лежит асфальт. По ту сторону асфальта зеленеет молодыми деревцами сквер. Еще дальше начинаются дома. Кое- где поднимаются черные башенки кипарисов. Полотно асфальта уводит к большим домам, похожим на дворцы. Нас поразило оживление на улице в такой ранний час. Мы не знали еще, что жизнь в Тиране начинается в шесть часов утра и что мы, в сущности, непростительно проспали. Первой мыслью у нас было — позвонить нашему благодетелю Ткаченко, который или дал бы нам денег на завтрак, или повел бы нас в банк получать свои законные. У нас имелась транскрипция его телефона, записанная на бумажке. Романыч снял трубку и дрожащим голосом проговорил: — Юлютем ме елни нумерин ньезет дьяшт дьезет э тет *. Произнеся это, он замер, ожидая, что же произойдет после такой тирады. — Номер занят, — сказала телефонистка на чистом русском языке. * Пожалуйста, номер двадцать шесть сорок восемь.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4