Мы предупреждали Ткаченко, что ездить с нами неудобно и скучно, что мы часто будем останавливаться, дабы Романыч мог уменьшать количество неснятой пленки. — Ерунда, — отвечал Ткаченко, — мне это даже интересно. Теперь он убеждался в резонности нашего предупреждения. Первый раз мы остановились, встретив двух молодых албанок в костюмах центральной Албании. Они были в черных штанах из грубой шерстяной ткани, ярких кофточках и косынках. Потом уже в горах мы увидели отдыхающих на краю дороги мужа и жену. Муж, молодой парень, сидел на камне и курил сигарету; жена его — красавица лет двадцати — стояла рядом и пряла неизменную пряжу. Веретено ее то опускалось до самой земли, вернее до самых камней, то резко взлетало кверху. Как только мы приблизились, женщина отвернулась в сторону гор, и за все время, пока снимали ее, не поворотила головы. Нам в тот день везло на экзотику. Не успели мы отъехать десяти километров, как догнали процессию, которая показалась нам столь же странной, сколь и непонятной. Впереди ехали на конях мужчины с винтовками. Сзади них двое мужчин вели под уздцы лошадь. В седле сидело нечто, покрытое островерхим красным (цвета кардинальской мантии) колпаком, доходящим до стремени. Вблизи мы увидели, что из-под красного колпака выглядывает край белого шелкового платья и маленькие, тоже белые, атласные туфельки. Итак, на лошади сидела женщина. На том месте колпака, где можно было предположить лицо женщины, нарисован белый крест. Было в этом что-то мрачное, зловещее, сразу вспоминалась инквизиция с ее крестами и кострами. Двое мужчин поддерживали женщину под локти. Сзади всей этой группы шло около десяти пеших людей. Выяснилось, что процессия эта свадебная, что впереди на конях — родственники жениха, что под красным покрывалом — сама невеста, которую везут в дом жениха. А те, что сзади и пешие, — родственники невесты. Пока все это запечатлялось сначала на черную,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4