ренную чуть ли не насквозь, и стал торопливо набивать ее крупнорезаным табаком. — Зря куришь, — сказал Симон, — вредишь здоровью. — Здоровье! — горько усмехнулся художник. — Где оно у меня? А курить не брошу, некогда отвыкать. Говорят, месяц нужно на отвычку, а мне через месяц лежать на католическом кладбище. Факт. Он жадно затянулся несколько раз. По комнате поплыл медовый запах табака. Художник почувствовал себя лучше. — Симон, — сказал он, — подними меня, я тебе что-то покажу. Пойдем к станку, ты ведь не видел еще моей работы. — Но Тоника... Она заругает. Может, лучше полежать? — Нет, нет, пойдем... Вот видишь... Смотри... На холсте было нарисовано следующее: красивая молодая женщина сидит на земле. Рядом лежит мужчина. Голова его у нее на коленях. По тому, как обмякло тело мужчины, видно, что он мертв. Рука его отброшена, рядом валяется лопата. Может быть, он работал ею, может быть, пытался обороняться. Вдали виднеются два гитлеровца, угоняющие скот. На заднем плане — очертания гор. Но главное — в лице молодой красивой женщины. — Да, главное, должно быть здесь, в лице, — заговорил художник. — Я сделаю его прекрасным, я озарю его тихим светом скорби и зажгу пламенем ненависти... Вот, Симон, что понял я перед смертью. Куда, к чему звали людей мы с тобой всю жизнь? Куда зовет их твой старик, хоть он и хорош? А мое дерево? А мои античные развалины?.. А людей нужно звать, Симон, звать к великой любви и к великой ненависти... Это я понял... Только бы кончить мне картину... Художник пытался затянуться снова, но закашлялся, на этот раз сильнее прежнего. Трубка упала на пол. Пепел высыпался из нее и стал дымить тонкой сборчатой струйкой. С каждым днем становилось хуже. Теперь художник почти совсем не мог работать. Тоника не давала
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4