здесь и натюрморты и портрет женщины в национальном костюме. Все это беззаботно, жизнерадостно, весело. Только неоконченная картина врывалась в музыку травы и солнца мрачной предостерегающей нотой. Это был зал албанского художника Зефа Кольомби. Потом в течение всей поездки, — ив Тиране, и в Дурресе, где живет племянница художника, и в Шкодере, где остались его жена и друзья, — мы интересовались, наводили справки, просили рассказывать подробнее и в результате получили бЬлее-менее полное представление о последних днях жизни Зефа Кольомби. Художник жил в Шкодере. Утром он шел к окну. После ночного отдыха на это хватало сил. — Проклятая стена, долго ли она еще будет торчать под окном? Иногда художнику казалось, что стоит ему снова увидеть простор, пусть не летний, не горящий яркими красками, а хоть какой-нибудь простор, хоть какую- нибудь даль, лишь бы не упираться глазами в тупую серую стену, и все будет хорошо. Конечно, он не выздоровеет от этого, но ему будет лучше, это бесспорно... Какая нелепость. Он, веселый жизнелюб, всю жизнь писавший солнце и зелень, лишен и того и другого. Только старая шелковица, что растет во дворе, скрашивает существование, только на ней отдыхает глаз. Сейчас зима, шелковица осыпалась, и вид голых прутьев вызывает тупую боль в груди. Хоть бы снегу на них налипло, что ли! Но снег шел мелкий, колючий, он не задерживался на сучьях шелковицы. Художник сидел на стуле перед натянутым холстом. Он смотрел мимо холста в окно, на серую стену, огораживающую дом. Ведь в Албании, а особенно в таком старинном городе, как Шкодер, почти все дома обнесены высокими каменными стенами. Да, художник сидел перед холстом. Он уже не мог стоять перед ним, отойти на несколько шагов, вглядеться, прицелиться, торопливо набрать красок на кисть, отойти еще раз и потом ударить смелым мазком, зажечь край неба, солнцем залить мостовую, заставить светиться человеческий глаз.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4