ло вспыхивали яркие клубы паровозного пара. Лязг, грохот, свистки, гудки доносились оттуда. Из-за порта круто и высоко поднимался зеленый откос, на гребне которого белели дома Одессы. Миновали маяк, и сразу же хлестнула по обшивке судна, прокатилась вдоль борта первая волна открытого моря. А берег все отдалялся и отдалялся. Вот уж не различить окон у домов, вот уже стушевались и сами дома. Берег из черного и зеленого стал одноцветным, синим и как бы бесплотным. Долго не расходились пассажиры. Трудно и больно было оторваться от растворяющейся в синеве родной земли, от белого яркого облачка, уплывающего в глубину ее. Не то острый форштевень режет зыбкую воду, не то вода мчится навстречу кораблю, раскалываясь о стальной гребень, кипя и завихряясь. Пароход велик. По его палубе можно прогуливаться, как по дорожкам сквера, тем более, что палуб три. Они соединены друг с другом крутыми, почти вертикальными, лестницами. Команды не видно, может быть все там, где часто и ритмично бьется неведомое сердце корабля. Пассажиры на палубе. Иные любят смотреть вперед, стоя на самом носу, другие подолгу глядят на широкую зеленоватую дорогу, что остается за кормой. Так глубоко взрезана морская вода, так резко раздвинута она в стороны и взбаламучена, что след растянулся на километры. Он виден насколько хватает глаз. Начинает казаться, что, куда бы мы ни уплыли, он всегда будет связывать нас с Одессой, как нить Ариадны связывала Тезея с выходом из лабиринта. А ждал нас, и правда, лабиринт. Узкое недружелюбное горлышко Босфора, потом Дарданеллы, потом Греческий архипелаг, где начнем вилять да лавировать меж островов, потом неширокий пролив между Италией и Грецией уже в шестом море, если счет начинать с Черного. ...Было время — я не видел никакого моря вообще. Только картины Айвазовского, кино да курортные открытки давали мне о нем смутное представление.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4