С борта парохода спускалась на блоках сетка наподобие авосек, с которыми хозяйки ходят на рынок. Только сетка была огромная, сплетенная из канатов. В нее накладывали чемоданы, и она медленно поднималась на палубу. — Пожалуйста, сюда, — предложил нам на ломаном русском языке худощавый человек в берете. Мы поднялись по трапу, потом снова спустились, потом шли через салон и, наконец, очутились в коридоре, где было написано: «Люкс». —• Но у нас всего-навсего первый класс? — Ничего, ничего, хорошо будет, — говорил человек и вел нас дальше. — Пожалуйста! Каюта наша представляла небольшую комнату, отделанную под орех. В ней две кровати, стоящие посередине, платяной шкаф, умывальник, окно с деревянными жалюзи. На ночной тумбочке — телефон. Сквозь толстенное стекло округлого окна виднелась Одесса. Но мы были уже за границей, под румынским флагом, на пароходе «Трансильвания». Басовито рявкнул гудок, и все побежали наверх. В первую секунду показалось, что кто-то взял, как игрушку, весь широко раскинувшийся одесский берег и начал его круто поворачивать вокруг нас, постепенно отдаляя. Это разворачивалась «Трансильвания». Пока она стояла на причале, ничего не было видно, кроме длинного сарая на берегу и рельсов возле сарая. Теперь берег уходил от нас, и с каждой минутой все большая и большая протяженность его вплывала в поле зрения. Снизу, у воды, берег был обставлен десятками судов. Посмотреть сверху — наверно, не близко стоят суда один к другому, по крайней мере не вплотную. Издалека казалось, что они нагромождены друг на друга. Мачты, трубы, палубные надстройки — все это перепуталось, смешалось и загородило землю. Поднимались и медленно двигались фермы и стрелы кранов. Краны в своих ковшах несли уголь, и казалось, что все железное хозяйство порта покрыто угольной пылью. На черном железно-угольном фоне то и де
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4