пятьдесят, семьдесят, двести. Берется горячая жизнь, наливается в один из штампов и сразу стынет, мертвеет. Вместо огня — скука и холод. — Что-то ты очень навалился на фотографов. А в литературе штампов нет? Или, может быть, их нет в живописи?! — Почему же нет?! Всюду есть и хорошее и плохое, и живое и мертвое. Человек спит, и человек умер. С виду вроде бы одинаковы: оба неподвижны, у обоих носы, уши, руки, но в одном пульсирует кровь, он жив, а другой — увы! Тоже может быть со стихами, с живописью. Все вроде бы одинаково и все вроде бы правильно: рифмы, размер, или там деревья на картине, краски, и, однако, одно есть искусство, а другое мертвечина. С людьми проще. Дерни за руку, человек проснется, а со стихами хитрая штука — за руку не дернешь, градусник подмышку не сунешь, специальных приборов не придумано... Разговаривая таким образом, мы дошли до гостиницы, а приняв после утомительного дня горячую ванну и плотно поужинав, легли спать. Завтра отплытие. В половине шестого утра зазвенел телефон. Рома- ныч бросился к трубке, думая спросонок, что находимся в Москве. Кому бы звонить так рано? — Дежурный по этажу говорит. Спускайтесь в вестибюль, сейчас автобус подойдет. Вестибюль завален чемоданами, узлами, багажными тюками. Люди вынесли свои вещи и сидели на них. Все мы представляли группу людей, подхваченных некоей чужой волей. Нас разбудили, погрузили, везут, теперь вот велят выходить и разбирать чемоданы: таможня. В руках у всех оказалось по листу бумаги, называемому декларацией. В декларации перечислены предметы, которые по тем или иным причинам нельзя вывозить из страны. Но «золота в слитках» мы не везли, «рогов молодых сайгаков» у нас тоже не было, и поэтому бегло, легко скользило мое перо по графам декларации, ставя против каждой графы одно и то же слово: нет.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4