телефонными аппаратами и одним настольным вентилятором, в костюме, на лацкане которого светился бы лауреатский значок. Мы даже переспросили Зею несколько раз: нет ли ошибки, точно ли знает сам Зея, кого мы ищем. Но все оказалось правильным. Перед нами стоял двадцатичетырехлетний албанский парень Джевдет Лазе. Сначала говорили на общие темы, о том, что в Албании не было своей промышленности, что капиталисты сознательно не развивали ее, что трудно теперь начинать все сначала, что невозможно было бы развивать промышленность без помощи Советского Союза и стран народной демократии. — Но где можно, мы стараемся придумать чего- нибудь сами, — вставил корреспондент тиранекой газеты. — Этот завод яркий пример того. На примере Джевдета убеждаешься, на что способен рабочий, если он свободен и заинтересован в труде, а не только в зарплате. Джевдет по своей скромности отвечал не очень охотно. Приходилось тянуть из него, дробя один вопрос на десяток более мелких. — Значит, ваш отец был моряком? — Да, он управлял небольшим парусником. — Сколько детей было у него? — Семь человек. — Как вы попали на этот завод впервые? — Мы вернулись в Дуррес после того, как отсюда ушли немцы. Нужно было зарабатывать, и я пришел к итальянскому технику проситься на работу. — Как звали итальянца? — Франческо Санти. Разговаривали мы с Джевдетом около трех часов. Опуская множество лишних вспомогательных вопросов и ответов на них, я постараюсь изложить рассказ Джевдета так, как он преломился и отстоялся в моем сознании. Итальянец Франческо Санти все же оказался внимательным человеком. Вместо того чтобы сразу прогнать Джевдета за ворота завода, он стал задавать ему вопросы.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4