Романыч сделался вялым, больным, почти выключился из работы. Даже Анастас, под покровительство которого мы вернулись, заняв обычное место в углу ресторана, заметил Романычу, что тот плохо кушает. Решили поехать в Дуррес на пляж. Компанию нам собирался составить приятель Зеи, корреспондент ти- ранской газеты. За завтраком разговорились. Я спросил у корреспондента, не знает ли он интересного человека, о котором можно было бы написать очерк. Корреспондент ответил, что трудно придумать сразу. — Что тут придумывать? Если бы вы приехали в Советский Союз, мы засыпали бы вас именами интересных людей и по центральным областям, и по Украине, и по Средней Азии, и по Крайнему Северу. — Хорошо, — ответил тогда корреспондент. — Можно съездить к Джевдету Лазе. Это в 'Дурресе, так что сегодня и заедем. — А кто он, Джевдет Лазе? — Он директор кислородного завода, депутат Народного Собрания, лауреат Республиканской премии. — Лучше, если бы мы нашли простого рабочего. — Так вы же не знаете его истории и вообще не знаете, какой это человек. — Ну хорошо, поедемте к Джевдету Лазе. Как только мы вошли на территорию завода, нам попался молодой парень в сбитой на затылок кепке и в черной блузе, заправленной в брюки. Рукава блузы были закатаны до локтей, а руки в тех же пределах измазаны машинным маслом, перемешанным с металлической пылью. В чертах лица парня не было ничего специфически албанского. Он мог быть токарем с горьковского завода, или студентом Бауманского училища, или трактористом в Рязанской области — простое, открытое лицо, на котором, впрочем (и это признак юга), каждая черточка проведена яснее, отчетливее, ярче, чем у северян. — На ловца и зверь... — вспомнил Зея русскую пословицу. — Это и есть директор завода Джевдет Лазе. Мы оторопели несколько, потому что думали найти директора в прохладном кабинете, за столом с тремя
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4