Владимир СОЛОУХИН Р О Ж Д Е Н И Е ЗЕРНОГРАДА ИЗДАТЕЛЬСТВО « П Р А В Д А » М О С К В А
Владимир СОЛОУХИН РОЖДЕНИЕ ЗЕРНОГРАДА Издательство «ПРАВДА» Москва. 1955 БИБЛИОТЕКА «ОГОНЕК» № 5 ОЧЕ Р К
В. А. СОЛОУХИН Владимир Алексеевич Солоухин родился в 1924 году в селе Але- пине, Владимирской области, в крестьянской семье. Окончил во Владимире механический техникум. Там же в областной газете «Призыв» напечатал первые стихи. Четыре года (1942—1946) находился в рядах Советской Армии, а демобилизовавшись, поступил в Литературный институт имени Горького при ССП СССР. Окончил институт в 1951 году. Печатал стихи в «Комсомольской правде», в «Смене», «Литературной газете», «Огоньке» и в различных альманахах, С 1951 года сотрудничает в журнале «Огонек» как очеркист. Лето 1954 года провел в Северном Казахстане — в районах освоения целинных земель — и написал очерк «Рождение Зернограда». В 1953 году в издательстве «Молодая гвардия» вышел сборник стихотворений В. Солоухина «Дождь в степи», В. Солоухин — член КПСС.
Зимой, если смотреть с земли, степь похожа на море. Словно циркулем проведена правильная, четкая линия горизонта. И внутри этого очерченного пространства нет ни одной черной точки. От закатного солнца лежит на волнистой снежной белизне широкая красная дорога, как лежала бы она на водном просторе. С самолета открываются новые дали. Вдруг разглядишь внизу несколько черных квадратиков, положенных двумя рядами близко друг от друга. В другом месте увидишь, как по нетронутой степи гигант-чертежник провел тонкую черную линию. Очевидно, задуман сложный чертеж, где будет много пересекающихся линий и много других знаков. Они испещрят степь, образуя цельную, разумную картину. Пока проведена одна, осевая, линия чертежа —железная дорога. Такова степь с самолета. А воображение рисует третью картину: белый, запорошенный снегом кусок планеты, который еще не успела захлестнуть катящаяся с юга горячая волна весны. Вот захлестнет она эту степь и смоет снега. А что под ними? До этой зимы каждый ответил бы: известно что —земля. Теперь это сло ео слишком общо и не его услышишь в ответ. —Что под снегом? —спросил я у колхозника. Он не спеша повернул ко мне голову в лисьем малахае: —Целина. ЖИЗНЬ МЕНЯЕТ РИТМ Неторопливой, размеренной жизнью жили степные районы. Пассажиры в поездах все больше транзитные. Выйдет пассажир на перрон, прочитает название станции: Жаксы или Перекатная,—купит у предприимчивой хозяйки пару крутых яиц, а потом в большом городе и не вспомнит про несколько полузанесенных снегом домиков, а и вспомнит, не захочется туда пассажиру. В районных гостиницах простор. Разве сове
щание какое в райкоме или сессия райсовета, ну, тогда оживает гостиница. А того, чтобы в городке Атбасаре появились вдруг писатели, кинорежиссеры, художники, гидрогеологи, почвоведы, инженеры-строители и люди десятков других профессий, не помнит того Атбасар за все сто двенадцать лет своего существования. И вдруг за каких-нибудь три дня изменился ритм жизни. Так бывает, если к тихому, глухому городку приближается линия фронта. Взять хоть бы межсовхозную экспедицию. Помещается она на самом краю города, и не каждый из атбасарцев знал о ее существовании. Начальник экспедиции Бапишев, невысокий, плотный казах с бритым лицом, приходил в контору рано утром. Смотрел, как старик-возчик растапливает печку, ждал, не позвонит ли кто по телефону: хотелось видеть себя занятым человеком и чтобы люди видели, сколько работы у начальника межсовхозной экспедиции. А работы было мало: ну, запчасти придут, ну, две новые сеялки, ну, горючее... Девушка-телефонистка на просьбу соединить с экспедицией отвечала: «Номер скажите, я не обязана знать какую-то экспедицию». Но вот наступил день, когда девушке пришлось ответить таким образом раз двадцать. Это надоело ей, и она стала соединять по первому слову. Беспрерывно звонил телефон в межсовхозной экспедиции. — Сам знаю, что нужно разгружать! —горячась, кричал Ба- пишев в трубку.—Разгрузим! —Да ведь новые эшелоны идут. Так мы всю станцию забьем! Только что Бапишев клал трубку, чтобы ехать на станцию, как в контору с шумом входила группа людей. —Нас в «Киевский» совхоз направили, нас в «Изобильный»,—наперебой говорили они. Совсем молоденькая девушка, в легком, почти летнем пальто и суконных ботиках, старалась объяснить: —Его фамилия —Селиванов. Коля Селиванов. Они выехали из Москвы шестнадцатого числа. —Но куда он назначен, в какой совхоз? Или, может быть, он по линии МТС? Он писал вам? — Он мне не писал,—смущаясь, отвечает девушка. —Но на райком комсомола пришла телеграмма. Их эшелон прибыл в Атбасар. А я хочу к ним. Люди смотрят на девушку добрыми глазами, дают ей дело
вые советы, где и как можно быстрее всего разыскать Колю Селиванова. Человек, попадавший в эти дни в Кустанай или Акмолинск, в Кокчетав или Павлодар, невольно начинал жить интересами «целины», если он даже ехал в гости к тетушке. В вагоне его соседями были добровольцы; поезд перестоял в тупике, потому что пропускали эшелон с тракторами; на перроне был митинг, где говорилось о важности зерновой проблемы. Наконец человек в номере гостиницы. В три часа ночи его разбудил телефонный звонок. Кто-то из жильцов номера снял трубку. — Мне Бая, позовите к телефону Бая,—просит далекий голос.—Вы меня слышите? Позовите Бая... —Какого вам бая? Всех баев прогнали еще в семнадцатом году! —Бая? Кто спрашивает Бая? —другой сосед по номеру забирает трубку у незадачливого шутника.—Кто? Бапишев? Алло! Бапишев, я Бай. Ну, что там? Так. Сколько вагонов? Шестьдесят? Так. Ах, безобразники! Ну, ладно, я скоро выезжаю к вам в Атбасар. Да, да! До свидания.—Бай кладет трубку и, как бы извиняясь за этот ночной звонок, говорит: — В Атбасар для нас прибывают разборные домики. Так что вы думаете? Заводы шлют их так: приходит эшелон одних потолков, потом эшелон одних окон. А вот теперь пришло шестьдесят вагонов никому не известных чурочек. На площадке лежит материал на сотни домиков, и никто не знает, можно ли собрать уже хотя бы один. А какой-нибудь прохвост берет две чурочки подмышки и несет их на растопку. Вы понимаете? Сосед улыбнулся: —А я как раз инженер-строитель с одного из проклинаемых вами заводов. Еду разбираться в домиках. Как-нибудь разберемся. —Тогда давайте знакомиться: директор треста совхозов Бай. Инженер и директор треста смотрят друг на друга и долго хохочут. Потом они спят, а по всем железным дорогам Казахстана, разрывая ночную, бескрайнюю, как степь, темень, тревожа ее отрывистыми криками, идут эшелоны. Они везут трактористов, прицепщиков, гидрологов, слесарей; они везут тракторы и плуги, сеялки и комбайны, разборные домики и бензин, консервы и сахар, пшено и сало. Все сдвинулось с места, как перед великим наступлением.
«ЦЕЛИННЫЙ» ДИРЕКТОР Николай Максимович Мамонтов —директор животноводческого совхоза «Расховец», что в ста километрах от Курска,— подал заявление в министерство. В этом заявлении он просил направить его на освоение целинных земель в Казахстан. На рассвете поезд пришел в Акмолинск, а в десять часов утра Николая Максимовича Мамонтова вызвали в обком партии. Секретарь Акмолинского обкома товарищ Журин подвел Николая Максимовича к карте области. —Вот Атбасарский район, а вот и станция Перекатная. На север от нее, как вы видите, огромное белое пятно. Это, —Ж урин показал на голубую прожилку, —Жаман-Кайракты, что значит «плохая река». Земли в массиве почти пятьдесят тысяч гектаров. Поделите ее с соседом, совхозом «Киевским»... Пристально вглядывался Николай Максимович в белый кусок карты, стараясь найти хоть один кружочек, обозначающий жилье. —...Километрах чв двадцати пяти от будущей центральной усадьбы вашего совхоза,—продолжал товарищ Ж урин,—три населенных пункта: Беловодское, Перекатная и Акимовка. Приедут люди —разместите их там, придет техника —тоже. —А что вы можете сказать о массиве? Точного ничего. Скоро экспедиции подъедут, гидрологи, почвоведы, вот с них мы и спросим. Вам все же трудно придется. Я говорю о совхозах. При действующей МТС не так уж трудно создать лишнюю бригаду. Если колхоз обрабатывает десять тысяч га, он обработает и четырнадцать. Вам начинать все сначала. Как говорят: ни кола, ни двора —один приказ министерства. Но зато раздолье; создавай, твори по своему образу и подобию... У вас совхоз-то крепкий был? —Совхоз был ничего... Тысяч семь свиней; земли, правда, мало. —Вот то-то, мало. Я слышал от умных людей, что в Белоруссии, например, один человек может троих накормить, а здесь —тысячу. Такова статистика. Ведь в колхозах только обрабатываемой земли почти по тридцать гектаров на человека. —С водой как будто не очень хорошо. —Но не так уж и плохо. Кое-где колодцы есть, значит, докопаться можно. Кроме того, у вас же речка через весь массив течет!
— Но ведь она Жаман-Кайракты... — Ничего, может, не так уж и жаман... Николаю Максимовичу вручили приказ о назначении его директором совхоза Кайракты, а также доверенность. В доверенности говорилось, что товарищ Мамонтов уполномочен от имени совхоза совершать такие-то и такие-то операции, получать и арендовать то-то и то-то, нанимать и увольнять того-то, представительствовать там-то. Государственный банк открыл товарищу Мамонтову счет, появились у него печать и штамп. Дело оставалось за небольшим —за самим совхозом, который существовал пока только на бумаге. МАМОНТОВ ЕДЕТ В СТЕПЬ Поезд выбился из графика, и его держали на каждом разъезде. Вместо девяти часов вечера он подошел к станции Перекатная во втором часу ночи. Николай Максимович ступил на землю и, когда простучал в темноте последний вагон, осмотрелся. Впрочем, он ничего не увидел, кроме двух —трех огоньков в стороне от линии. Когда глаза привыкли к темноте, проступили смутные очертания водонапорной башни. По лужам, подернутым свежим ледком, Мамонтов пошел к станционному домику. «До Беловодского ночью не добраться, да и какой смысл?» После тревожной, не освежающей дремоты в поезде Мамонтову хотелось хорошо и удобно выспаться. Но как раз на это и нельзя было рассчитывать: придется всю ночь коротать ка жестком станционном диване. Однако начальник станции Иван Григорьевич Клименко, худощавый, лет тридцати человек, пригласил Мамонтова к себе. Молодая сонная жена Клименко постелила постель, поставила на стол тонко нарезанное сало, литровую банку молока, хлеб... «Свет не без добрых людей»,—подумал Николай Максимович, укрываясь ватным одеялом и погружаясь в темную, глубокую теплоту сна. Проснулся Мамонтов от беготни и шума. Три мальчонки, мал-мала меньше, играли в комнате. Младший, в одном валенке и без штанишек, с любопытством рассматривал чужого дядю, что, впрочем, не мешало ему сосать палец. Николай Максимович спросонья не сразу вспомнил, где находится, но тут в комнату вошел Клименко. — А я уже и в Беловодское позвонил, —сказал он Мамон
тову,—сейчас подвода придет. Там что же у вас, вроде временного штаба будет? —Штаб не штаб, а людей размещать где-то нужно. Буду d колхозниками договариваться. —Договоритесь: народ здесь хороший. Вон и лошадь пришла. Да вы хоть бы чаю попили на дорогу-то... Директор базы «Заготскот» Яков Алексеевич Рожко только что собрался обедать, как под окнами залаяли собаки, потом скрипнула калитка, и в хату вошел человек. На нем коричневое драповое пальто с цыгейковым воротником, каракулевая шапка, кирзовые сапоги. Человек этот был Николай Максимович Мамонтов. — Тату,—обратился директор базы к своему отцу, старику лет семидесяти пяти. —Достаньте нам капустки кисленькой. Хозяйка-то у меня в город уехала,—пояснил он Мамонтову.— Раздевайтесь, обедать будем. Рыбки жареной, молочка... От стакана водки Мамонтову стало тепло. У хозяина хаты Якова Алексеевича по той же причине совсем потемнело загорелое, обветренное лицо. — Я ваш участок очень даже хорошо знаю, —говорил он, поддевая капусту вилкой. —Река воду держит семьдесят дней. Потом пересыхает. Остаются одни плесы. Вода в этих плесах горько-соленая, но кое-где пригодна к питью. На левом берегу реки, километра на четыре в степь, камень наружу вылезает. А самая хорошая земля за сопкой Кос-Карган. Там, кроме ковыля, трава-морковник растет. Значит, земля жирнее. Вот сейчас мы пообедаем да запряжем лошадку. Весь участок за два дня изучим. Мамонтов возразил: —Сначала с колхозниками нужно договориться. Со дня на день люди начнут прибывать. Им жилье потребуется, питание. — Приедут, разместим, —махнул рукой Яков Алексеевич. —А если не разместим? Тогда что? Нет, я хочу сам к каждому колхознику зайти, узнать, сколько человек он сможет принять. Да твердо-натвердо договориться. На душе спокойней будет. Тогда можно и на участок. —Ну, что ж, это по-хозяйски. Неутомимо бежит невзрачная лошаденка. Ее шерсть местами потемнела, взмокла. А Яков Алексеевич подергивает да подергивает вожжи:
—Но-о, милая! — Пусть шажком пойдет, —говорит Мамонтов. —Устала. — А она не пойдет шажком, —отвечает Яков Алексеевич и бросает вожжи. Лошадь продолжает трусить. У Мамонтова начинают болеть глаза: очень уж много солнца вокруг. Еся степь словно сплошной солнечный диск: так ярко сверкает снег. — Вон там плотина раньше была, —показывает Яков Алексеевич черенком кнута. —Заедем? Действительно, видны остатки размытой плотины. Николай Максимович лазает по ней, прикидывает, можно ли досыпать, чтобы держала воду, сколько людей для этого потребуется. Потом заехали в Тарасовку. Тарасовкой называется пустое место. Стоит там только один домик, в который колхозники по дороге из города заезжают на перепутье. Вблизи домика Мамонтов нашел колодец. Он зачерпнул воды, попробовал. Вода ничего. Грубовата, но пить можно. «Где-то здесь и придется ставить центральную усадьбу», —подумал директор совхоза. Потом заезжали на Сергиевскую заимку; там тоже нашли родничок, которого, по словам Якова Алексеевича, хватит человек на тридцать —сорок. И скова трусит лошадка, снова снега и снега вокруг. А Мамонтову так не терпится увидеть хотя бы клочок земли — той земли, в которую никогда не вгрызалось железо, той земли, в котооую никогда не кидали тяжелых пшеничных зерен. Ничего. Теперь скоро. ЗЕМЛЯКИ ВСТРЕТИЛИСЬ Сорок шесть лет назад восемь воловьих упряжек выехали из Чаплинки, что близ Екатеринослава, нынешнего Днепропетровска. По широкому пыльному шляху мимо серебристых пирамидальных тополей, мимо голенастых аистов, стоящих на крышах, мимо глубоких криниц с ледяной прозрачной водой, мимо плетней, усаженных горшками да крынками, медленно пропылили упряжки. Восемь семей покидало родное село, милую сердцу Украину. Не хватало хлеборобам земли, а тут прошел слух, что далеко-далеко, за Доном-рекой, за Волгой-рекой, за Уралом-рекой, лежат немеряные, непаханые земли. Сколько распашешь —все твое. И вот в тысячах верст от Екатеринослава, в безлюдной атбасарской степи, близ речки Кайракты, появилось восемь землянок. Вокруг Библиотека «Огонек» № 5. 9
лежала ковыльная степь. Она серебрилась на солнце, как серебрится паутиной бабье лето. На следующий год землянок прибавилось. Приехали новые люди. Тоже украинцы. Появились мазанки. Переселенцы были из трех губерний: Екатеринославской, Таврической и Харьковской. Екатеринославцы по праву первенства хотели назвать новое поселение Чаплинкой, тавричане настаивали на Горностаевке. —Что'такое Чаплинка? —шумели они. —Может, и названия лучше нет, чем ваша Чаплинка? И что за птица такая чапля? Нет уж, если называть село, так нужно назвать его Горностаевкой. Харьковчане слушали-слушали да и сказали: —Видно, вам не переспорить друг друга. Нас меньше, так пусть будет по-нашему. Есть у нас хорошее село Беловодское. Теперь в Беловодском колхоз имени Чкалова. Колхоз крепкий, зажиточный. Одного зерна по шесть килограммов на трудодень получили колхозники в прошлом году. На краю села стоит хата Сергея Филимоновича Терещенко. Ему семьдесят пять лет. Он приехал сюда в числе первой восьмерки. Копал здесь первую землянку. —Я да еще бабка одна. Только двое нас и осталось из пер- вой-то партии, —рассказывает он. —Ну, еще Баранник, Алексей Федорович. Только тот хлопчиком приехал. Давно это было. Каждую весну, как только начинает подтаивать снег, Сергей Филимонович берет лопату и начинает копать сток для воды, от хаты до дороги. А так как снегу обычно наносит метра полтора —два, то получается не то щель, не то траншея. Копая, Сергей Филимонович вспоминает далекую Чап- линку, где снегу и за семь зим не выпадает столько, сколько здесь за одну зиму. Вот и сегодня дед вышел спозаранку с лопатой, принялся за привычную работу. Снег еще не оттаял, не поддавался, лопата стучала об него. Вдруг на улице села стало шумно. Тут и там зазвучала бойкая украинская речь, перемешанная с русской. Сергей Филимонович оперся на лопату и смотрел вдоль улицы. Мимо него, шутя и смеясь, проходила группа парней. Он не выдержал и спросил у них: —Откуда вы приехали, сынки? —С Днепропетровщины, дедушка. —С Днепропетровщины? Да мы никак земляки. Ну, заходите, заходите в хату, расскажите, как там у нас, на Украине.
Какие дела и что нового. А не знаете ли вы такого села Чаплинки? Так встретились два далеких поколения. Люди двух непохожих судеб. Сергей Филимонович привез с собой плужок да горсть семян. Эти юноши вооружены иначе. Ведь семьдесят три тысячи одних тракторов будет брошено на целинные земли! ПЕРВАЯ ТРУДНОСТЬ — А что, ребята, —говорили комсомольцы,—далеко заехали, а жить можно. Вот и в бане помылись. Мы трудностей не боимся, знали, на что идем. Мы и приехали с трудностями бороться! Ребята не знали, однако, что к ним подкрадывается коварная, тише воды, ниже травы, трудность, которой они меньше всего ожидали и с которой столкнулись на другой же день по приезде в Беловодское. Заключалась она вот в чем. Техника в совхоз еще не пришла. Директор, не имея пока ни механика, ни бухгалтера, ни агронома, крутился, как белка в колесе. Больше всего он бывал в Атбасаре, где нужно то мчаться на разгрузочную площадку получать тракторы, то в трест совхозов, то в райпотребсоюз —насчет сапог, одеял, коек, продуктов. Таким образом, молодежь, предоставленная самой себе, оказалась не у дел. Утром колхозники накормили своих постояльцев завтраком, и новоселы группами стали появляться на улице. Но так как вокруг был не большой город, а всего несколько хат да голая степь, то гулять вскоре наскучило. Хозяева занимались своим делом. У них была своя жизнь, свои заботы. А у приезжих впереди длинный-длинный весенний день, и, может быть, не один, не два. Так люди, которые ехали сюда, охваченные порывом и жаждой немедленного труда, столкнулись с вынужденным бездельем, и это была первая, по-настоящему серьезная трудность. К вечеру видели двух человек, которые искали свою хату, изрядно покачиваясь и размахивая руками энергичнее, чем этого требовало содержание их беседы. В поезде по принципу соседства успели сложиться небольшие коллективы. Теперь люди расселились в трех деревнях по два, по три человека в хате и были предоставлены каждый сам себе.
Надя Синенко поселилась в Беловодском, в самой крайней к реке хате. Сколько песен перепето в дороге, сколько было смеху до слез! А теперь в небольшой хатке, из которой как только выйдешь, так сразу и очутишься в степи,, Надя почувствовала себя одинокой, загрустила. Было Наде двадцать лет. Сначала она жила в деревне с отцом и матерью. А последние годы работала швеей на фабрике в городе Жданове. И ни разу, ни разу не приходило к ней чувство одиночества, а вот теперь пришло. Чтобы забыться, она стала шить себе платье: все работа. «Ехали дружно,— думала Надя,—как одна семья, а что получилось: расселились все врозь, забились в свои хаты, как сурки. Ребята выпивать начинают. Нехорошо получилось». За этими мыслями и застала Надю весть о том, что в клубе в два часа дня состоится комсомольское собрание. — Нам нужно избрать комитет, —объявил председательствующий. —Прошу называть кандидатуры. —Ермоленко! —крикнул кто-то из москвичей. —Игоря Седова! —Синенко Надежду! — Клочкову! — Данильченко! Председательствующий едва успевал записывать фамилий', И вот первый комитет комсомольской организации совхоза «Кайракты» избран. В него вошли два слесаря, тракторист, швея, секретарь-машинистка, радист и шахтер. Секретарем комсомольской организации избрали Александра Ермоленко. Потом слово взял комсомолец Бутузов. — Мы бездельничаем,—сказал он,—а между тем колхоз просит нашей помощи, и чем целый день торчать в клубе и гонять кием шарикоподпшпкики, лучше' помочь колхозу. Есть у меня еще предложение: пока у нас нет производственных бригад, давайте для удобства и порядка выберем трех временных бригадиров, москвичи —своего, сталинцы —своего, а днепропетровцы —своего. У Нади Синенко, которая вошла в комитет, от ее одиночества и следа не осталось. Она почувствовала себя частицей коллектива. Как-то уверенно и спокойно стало у ней на душе. Люди, приехавшие из разных городов и представлявшие собой десятки одиночек, объединились в организацию, стали действенной боевой единицей. И попробуй теперь напейся кто-нибудь пьяным, живо поставят его на место товарищи!
РАСПАШЕМ! Зима заупрямилась. Прошло шестое апреля (прошлый год пахать выезжали), а в степи еще снегу больше метра. Утрамбованный упругими ветрами снег держит человека. Но лошадь, своротившая с дороги, сразу же вязнет по брюхо, бьется передними ногами, ища твердой опоры, и увязает все глубже и глубже. Дни установились солнечные, а ночи морозные. Утром выплывет солнце в безоблачное небо и разлетится на тысячу кусков по льдинам, по насту, по сосулькам. Час от часу оно греет упорнее и упорнее, старается пересилить мороз и к полудню берет верх. Появляются лужицы. Снег набряк, налился водой, через улицу не перейти, кое-где начинают булькать ручьи. Но приходит вечер —и снова мертвый холод леденит воду. Высыпают крупные зеленые _звезды; звонкий, как стекло, мороз опускается на землю. «Нет, —говорят старики,—пока мороз ночами держит, настоящей весны не будет. Надо, чтобы туман упал. Тогда разом все кончится». Николай Максимович Мамонтов каждое утро, еще затемно, выходя из хаты, ждал, что пахнет в лицо сырым упругим ветром. Но все тот же сухой воздух щипал в носу при вдохе, и те же остекленевшие звезды смотрели на степь. Людей постепенно оформляли в бригады. Назначали на должности. Только что демобилизовавшийся старшина роты Николай Кукуруза был назначен заведующим нефтебазой. Андрей Шульпа и Федосий Кизима стали бригадирами. Распределение людей было самым трудным делом для Николая Максимовича Мамонтова. Человек предъявляет свою трудовую книжку и справку с места работы. Но что можно узнать из нескольких официальных слов о его настоящих деловых качествах! А ведь ему придется доверить новый, с иголочки трактор. Да еще и не какой-нибудь, а «С-80». Вот сидит перед директором Алексей Никитич Нечаев, 1928 года рождения. Трест направляет его на должность бригадира. Николай Максимович задает ему вопросы: долго ли работал трактористом, какие тракторы знает. Между делом экзаменует и по материальной части трактора. Лицо у парня открытое, смотрит он смело, но без зазнайства. —Сколько же земли обрабатывала ваша бригада? —Четыреста восемьдесят. —Так... Земли будет у вас в бригаде четыре тысячи гектаров, то есть в десять раз больше. Ну как, справитесь? Парень думает некоторое время, а потом твердо отвечает:
—Справлюсь. Но хотел бы сначала поработать помощником бригадира. «Молодец! —отмечает про себя Мамонтов. —Из этого выйдет настоящий работник». Трактористы Лунев и Просвирин просят, чтобы им разрешили работать вместе, на одном тракторе. Они слышали, что какой-то горе-тракторист уже испортил машину, так вот пусть ее закрепят за ними, и они дают слово проработать на ней весь сезон. Но не со всеми так просто. «Варака Евгений Алексеевич,—читает Мамонтов в документе,—тракторист из совхоза «Заря» Днепропетровского треста. Оформлен на работу 11 марта. Уволен И марта в связи с выездом на целинные земли». «Черкашин Андрей Константинович, тракторист того псе совхоза. Принят на работу 15 марта. Уволен 19-го». Почему? В чем дело? Ничего не прочитаешь об этом в коротких официальных документах. Более трехсот человек будет работать в совхозе. Более трехсот сложных задач нужно решить директору. И от решения этих многих задач будет зависеть общий результат: поднятая целина, колосящаяся пшеница, тяжелые наливные зерна. «Пахать начнем от сопки Кос-Карган вразлет в обе стороны»,—решает Николай Максимович. А еще нужно немедленно перегнать всю технику, на другой берег реки, где начинается совхозная земля. Со дня на день может ударить весна. Тогда поднимется большая вода, отрежет от массива. Бригадир Андрей Шулипа повел головной трактор. Рычанием и грохотом наполнилась степь. Позади колонны оставалась широкая, развороченная гусеницами дорога. Ребята, те, что не сидели в кабинах тракторов, бежали следом, провожая машины в первый рейс. Тракторы, выглядевшие такими большими рядом с мазанками, как-то потерялись в степи. Они казались несколькими точками, поставленными на листке чистой бумаги. Но именно они и перевернут степь, среди которой выглядят так жалко. Мамонтову, который смотрел на удаляющуюся вглубь степи вереницу точек, вспомнилась сцена из рассказа Горького. Два крестьянина лежат на берегу Черного моря. «Ежели бы все это земля была! —говорит один. —Да чернозем бы! Да распахать бы!» —Распашем! —шепчет про себя Николай Максимович. — И будет море пшеницы, не меньше Черного моря.
ВЕСНА Ни одну из весен, что приходили на земли Казахстана, не упрекали так дружно, как весну 1954 года. Все областные и районные газеты, все докладчики, все директора совхозов и председатели колхозов, все трактористы и прицепщики твердили в один голос: да куда она девалась? Да скоро ли она придет? Да что она, издевается, что ли?! Ожидая весну, в деревнях и усадьбах МТС стояли наготове десятки тысяч гусеничных тракторов. Сотни тысяч людей готовы были тронуться с места и углубиться в степь на этих машинах. В совхозе «Кайракты» ждали весны не меньше, чем в других вновь образованных совхозах. Директор совхоза Николай Максимович Мамонтов ехал степью в только что полученной машине «ГАЗ-69А». Степь местами ослепительно горела под весенним солнцем, а местами чернела от проталин. Над проталинами струился пар, словно на них только сейчас плеснули крутого кипятку. Мамонтов подъехал к тому месту, где стоят тракторы и бензобаки. Несколько человек в новеньких еще стеганках возились над сборкой сеялки, очевидно, последней. Другие сеялки стояли в стороне, рядом с готовыми пятикорпусными плугами. Бригадир Кизима пошел навстречу директору, моя руки крупнозернистым, набухшим водой снегом. Директор сухо поздоровался с бригадиром, и тот знал, почему. Вчера вечером Кизима выпил лишнего и ходил по селу, крича: ч«Кто говорит, что Кизима —пьяница? Мы себя в борозде покажем!» —Голова болит? —спросил его директор. —Еще один раз напьетесь —освобожу от должности. —Да и что же, Николай Максимович... Самую малость вчера, и то не сам, угостили. Работы мы не боимся. Сеялки готовы, плуги тоже. Дело за погодой. И, видя, что директор не ругается, обрадованно быстро заговорил: —Мое слово —пора палатки ставить. Лучше в своих палатках жить, чем колхозников в хатах стеснять. Директор знал, что это лучше. В палатках люди будут все вместе, все на виду. Не как теперь, в трех деревнях по два человека в хате. Не знаешь, кто чем занимается, кто чем живет. Да ведь как поедешь в степь, если там где снег, а где грязь. Между тем сборка сеялки кончилась, и люди окружили директора.
—Сопка Кос-Карган обсохла. Вполне можно палатки ставить,—говорили они. —Пока обживем, и пахать начинать. Стосковались мы, товарищ директор, без дела. Ведь уже полтора месяца все на землю да на небо смотрим. Ждем у моря погоды. Скоро ли, скоро ли, а оно все не скоро. — Смотрите, смотрите! —закричал кто-то, показывая на дальнюю проталину. Все посмотрели туда. Тонкий дымок плавал над ней. У директора посуровели глаза: природа, черт бы ее взял! Степь еще под снегом, а проталины уже пылят. В сухую землю пшеницу кидать не будешь. Нужно поймать момент для сева между снегом и пылыо, а как его поймаешь, если вон они, и снег и пыль, рядом. Пора выезжать в степь, пора! «ЗДЕСЬ БУДЕТ ГОРОД ЗАЛОЖЕН» В селе стало так же шумно и оживленно, как в первый день приезда комсомольцев. Теперь люди уезжали. Со стороны казалось, что идет беспорядочная суетня. Люди бегают из дома в дом, оживленно кричат, тракторы месят гусеницами густеющую весеннюю грязь. Но в шуме можно было расслышать фразы, говорящие об организации. —Первая бригада на погрузку! —Помбригадир Нечаев, парторг зовет! —Кухню не забудьте! С походными кухнями, с плугами, сеялками, с дисковыми культиваторами тронулся тракторный караван в глубину степи. Сзади, раскачиваясь из стороны в сторону, полз полевой вагончик —резиденция директора, штаб совхоза. Низкие, словно вросшие в землю мазанки Акимовки исчезли из виду. Людей окружила степь. Майское солнце грело по-летнему жарко. Тысячи и десятки тысяч жаворонков трепетали над землей. Казалось, что они невесомы и их поддерживают в воздухе только потоки тепла, струящиеся от сырой земли. Ликующие песни птиц просачивались, проникали к людям сквозь плотную массу моторного гула. Ребята, засидевшиеся в чужих хатах, а теперь собравшиеся вместе, весело шумели, пели песни, перекликались с трактора на трактор, будто они захмелели от степного светлого ветра, от неоглядных просторов, от дружного движения машин. —На Кос-Карган! —слышалось там и тут. —На Кос-Кар- ган! —И это звучало, как боевой призыв. Те, кто работал раньше в больших городах слесарями, шах-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4