Постоянно возвращаясь к этой встрече, Огарев в 70-х годах напишет в "Героической симфонии Бетховена": Я вспомнил все, торжественные звуки. Но применил не к витязю войны, А к людям доблестным, погибшим среди муки За дело вольное народа и страны. Воспоминания Огарева об Одоевском овеяны сердечной теплотой, большим добрым чувством, исключительной искренностью. Он писал, что в глазах Одоевского выражалось спокойствие духа и скорби о страданиях человечества. Он развил в себе отрицание самолюбия до крайности, со спокойствием и даже с гордостью носил свою солдатскую шинель, был предан истине, равнодушен к своему страданию, и также предан своим товарищам. В голосе его была такая естественность и звучность, что его можно было заслушаться. "У меня в памяти, - писал Огарев,- осталась музыка его голоса - и только". ..... Огарев имеет в вицу ту особенность Одоевского, что он не любил записывать своих стихов. "Он сочинял их наизусть и читал наизусть людям близким". Огаржв упрекает себя за то, что "в недогадливой беспечности", сделал преступление, не записав хотя бы тайно его стихов и рассказов о Сибири, а также и за то, что в своих "беспутных странствованиях" - утерял портрет Одоевского, на котором "он представлен в какой-то чуйке с меховым воротником и очень похож". Огарев обращается ко всем,у кого мог сохраниться этот портрет с просьбой прислать его в редакцию "Полярной звезды".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4